Жежеря молча двинулся к двери. За ним поплелся и Добреля, но Андрей вдруг обернулся и с невинным видом спросил Матвея:
— А яйца?
— Что — яйца? — удивился Добреля.
— Яйца забыл вернуть Корнюше.
Добреля прошептал:
— Ты уже бредишь, Андрейко.
Жежеря подошел к столу, протянул над ним руку и легко встряхнул ею — из рукава одно за другим, как тугие резиновые мячики, выпали три яйца.
Все изумленно поглядывали то на яйца, но на Андрея.
— Погоди! А что же ты жевал? — спросил Печерский.
— Язык, — рассмеялся Жежеря. — Свой собственный язык, ваше наивное сиятельство.
— Вот циркач, всех надул! — рассмеялся Радич.
Жежеря гордо вышел из комнаты. За ним последовал восхищенный выходкой друга Матвей. Но Андрей тут же вернулся:
— Эх вы, недомыслы! От голодухи набросились на тухлые яйца, напрочь забыв о семечках. А это же царский харч.
Все, словно по команде, снова кинулись к посылке.
Алексей Сваволя, полный, сутуловатый студент с круглым смуглым лицом, круглыми карими глазами и вьющимся чубом, в первые дни держался обособленно и на «спортзаловцев» посматривал свысока. Он был годами двумя старше тех, что пришли сюда сразу после десятого класса. Сваволя до поступления в университет работал в районной газете; он хорошо одевался, на лекции приходил с новым кожаным портфелем. Но в таком пестром скопище молодых людей трудно продолжительное время оставаться независимым.
По привычке журналиста Алексей ежедневно покупал областную газету и перед сном, сидя у тумбочки или лежа на койке, прочитывал ее от корки до корки. Как-то вечером, когда он сидел на своей койке с газетой в руках, к нему подошел Жежеря. Скрестив руки на груди, проговорил:
— Позвольте спросить, товарищ политик, о чем сегодня пишут газеты?
Сваволя неторопливо поднял голову, окинул Андрея спокойным взглядом, ответил сдержанно:
— О многом.
— Вот это ответ! Коротко и неясно, — оживился Жежеря. — Ставлю вопрос номер два: долго ли вы, не уважаемая мною Сваволя, будете строить из себя сфинкса?
— Я вас не понимаю, — недовольно ответил Алексей.
— Вот видите: вас я с первого слова понял, а вы меня — нет, — снисходительно улыбнулся Андрей.
«Спортзаловцы» уже заметили, что Жежеря в вызывающей позе стоит перед Сваволей, — значит, предстоит интересное представление. И поодиночке начали приближаться к ним.
Жежеря, по-стариковски покряхтывая, сел на койку напротив Алексея, деловито сказал:
— Трудно вам. У меня же такая натура: не могу не помочь, если вижу человека в затруднительном положении.
— Какое затруднение? Почему мне трудно? — все выше на лоб ползли кустистые брови Сваволи. — Вы что-то путаете, молодой человек.
— Да, да, вам трудно, — отрицательно покачивая головой, повторил Жежеря. — Только вы не можете или не решаетесь в этом признаться. Видите ли, человек издавна с уважением относится к самому себе, а свое поведение считает результатом таких глубоких и мудрых размышлений, что часто не желает анализировать свое «я» и, в частности, свое поведение. Почему? Самолюбие, гордость мешают. Недаром говорят, что со стороны виднее.
— Вы можете покороче? — прервал его Сваволя.
— Могу, — продолжал Андрей. — Философы различают два вида характеров: настоящий и искусственный, или, еще можно сказать, позерский. Постоянно выдавать себя за того, кем ты не являешься, — трудно. Иногда это тяжкое мучение, тем более когда живешь в таком сумасшедшем сборище, где каждый, впервые вырвавшись на свободу, чуть ли не на голове ходит. Сознайтесь, Алексей: неужели у вас не возникает иногда желания сбросить с себя маску позерства и стать самим собой? Вы же обрекаете себя на одиночество в коллективе. Ваша напускная солидность и этакая наивная значимость вызывает у всех только неприязнь.
— Напускная солидность? — удивился Сваволя. — Говорите, говорите, я слушаю вас.
— Когда-то великий писатель, — гнул свою линию Жежеря, — сказал о менее талантливом: «Он меня пугает, а мне не страшно». Вот сейчас я смотрю на ваши поднятые брови и искривленные в пренебрежительной улыбке губы, и мне припоминается один давний случай. Я лично там не был, но, если верить историкам, ну хотя бы тому же Светонию или, возможно, Тациту, как-то в такой же солнечный день, в Риме, Цицерон допрашивал одного знатного римлянина. Этот римлянин, чувствуя себя обиженным, с гневом смотрел на Цицерона и при этом одну бровь вздернул к волосам, а другую опустил на бороду. Цицерон же на это спокойно заметил: «А ярость вам не к лицу».
«Спортзаловцы» рассмеялись. У Сваволи вмиг брови стали на свое место, а круглое лицо его расплылось в улыбке. Отложив газету в сторону, он сказал:
— Ну, ты и даешь, Жежеря! Прирожденный комик, талант. С тобой не заскучаешь.
— Разве только со мной? — переспросил Андрей. — У нас на литфаке собрались одни лишь таланты. Быть раскованным, открытым и искренним с людьми — это высшее блаженство для души. Раскуйте свою душу, Алексей!
