Хоть армия нападавших и состояла лишь из восставших против императора, она оставалась монгольской армией. Самый быстрой и самой опасной в мире: маневренная конница в легких кольчугах, с легкими оружием и провиантом. Раз их головной отряд находится неподалеку, вполне возможно, что вот-вот в Покчжончжане появятся и их основные силы.
Сан с Ёмбоком гнали своих коней, обыскивая невысокий склон горы. Вокруг них клубился белый, похожий на облака пар. Страшась попасться в руки монголов, они беззвучно рыскали по кустам глазами. Зимнее солнце пугающе быстро опускалось на западе.
– Даже детям известно, что солнце садится.
– Мо-мо-может, они ве-ве-вернулись домой? – обеспокоенно спросил Ёмбок. Сан медленно покачала головой.
– Будь это так, мы бы встретили их по дороге сюда.
– То-то-тогда…
– Либо они угодили в лапы монголов, либо спрятались в кустах, когда увидели их. Или еще по какой-то причине.
– Е-е-если так, это же хо-хо-хорошо, го-госпожа?
Не зная, как быть, Ёмбок накрепко сцепил ладони. Он чувствовал себя виноватым: ведь это он хвастался перед детьми тем, что видел ягоды, и это он просто наблюдал за тем, как они, счастливые, убегают в горы. Видя его тревогу и муки совести, Сан дружески похлопала его по плечу.
– Все будет хорошо. Мы обязательно вернем их домой. Для начала давай еще раз осмотрим место, где растут ягоды, о которых ты рассказал детям.
Если не считать хруста нерастаявшего снега, звучавшего из-под копыт лошадей, вокруг было тихо. Если дети где-то рядом, быть не может, чтобы они не шумели. Когда Сан подумала об этом, невзирая на холод, по ее спине прокатились капли пота. Она подошла к кусту, на который указывал Ёмбок, и почувствовала, как в напряженной тишине волосы у нее встали дыбом. Вокруг по-прежнему царила тишина, нарушаемая лишь их с Ёмбоком дыханием и фырканьем лошадей, но в кустах точно что-то было.
Сан медленно вытащила кинжал из-за пояса. Скрежет тонкого метала о ножны напоминал чистый пронзительный свист. Вдруг наземь упала груда снега, скопившаяся на тонких ветках. В ту же секунду она встретилась глазами с двумя сияющими огоньками. Монгольский солдат в толстой меховой шапке, сверкая узкими и острыми, будто у животного, глазами, целился в нее из лука. Как только она разглядела наконечник стрелы, он тут же сорвался с тетивы.
– Госпожа! – позвали ее откуда-то. Голос был тихим, но ясным. Ёмбоку он точно не принадлежал.
«…Хяни?» – подумала она. Тело ее взмыло вверх над потерявшей равновесие лошадью. Ей казалось, будто она медленно падает. С грохотом приземлившись, она потеряла сознание.
Обув свои мягкие хыкхе[45] из черной кожи, Мусок посмотрел на Пиён, со стоном прижавшую к себе груду легких одеял, и подошел к ней. Из-за кучи ткани, наваленной сверху, она не могла видеть как следует, поэтому удивленно подняла на него глаза, когда почувствовала легкое прикосновение его руки. Мусок выхватил у нее нестираное белье и ушел далеко вперед – к неширокому ручью. Он сбросил его на широкий камень, который идеально подошел бы, чтобы отмыть все.
– Спасибо, – прошептала ему покрасневшая Пиён.
Вот уже год они жили вместе, однако она до сих пор стеснялась Мусока. Благодаря этому он с новой стороны узрел, что ж это за зверь такой, женщина. Пиён была тихой и покорной, будто вся принадлежала ему, и, казалось, не знала, как быть со всеми его взглядами, словами и жестами, и даже в его объятиях под покровом темноты жар не охватывал ее. Она не стремилась его завлечь – Мусок это знал, но чувствовал исходящий от нее тяжелый соблазняющий аромат. Ее невинность разжигала в нем желание пуще откровенных искушений обольстительниц. Быть может, поэтому Мусока вдруг настигло нелепое желание тут же уложить слегка покрасневшую и опустившую глаза Пиён на ледяную гладь ручья.
«Помешанный», – обругал себя он. Будто желая отмыть свой помутившийся разум, Мусок бросил камень об лед, чтобы разбить его, опустил руку в студеную воду и, похрипывая, поболтал ей.
– Ваши руки не выдержат стирки в такой воде. Они ведь слишком горячие, я знаю, – спрятав руки за спину и опустив лицо, сказала покрасневшая еще сильнее Пиён. Она помнила, как он, вернувшись спустя несколько дней, держал ее за руку; помнила ту жаркую ночь, что они разделили. Быть может, он понял ее мысли или стеснение, подобно лихорадке, захватило и его, но, как бы то ни было, Мусок неловко откашлялся и отвернулся.
– Закоченелые руки и не отогреть толком, черт, а монахи не знают милосердия.
Скрываясь от преследователей, они укрылись в ночлежке, которой управляли буддийские монахи. Место это было построено меж селений: второсортный постоялый двор, где останавливались монахи, отправлявшиеся торговать, поэтому здание стояло на окраине, жилых домов в округе не было. Идеальное гнездышко для Мусока с Пиён. Еще один плюс состоял в том, что путешественников там было много, но останавливались они всего на день, поэтому на них можно было и вовсе не обращать внимания.
