Монахам очень кстати была бесплатная рабочая сила, которой можно было распоряжаться по своему усмотрению, поэтому они великодушно приняли у себя неизвестных юношу и девушку. Пиён взяла на себя быт: стирала, готовила, убирала; Мусок же стал защищать их от хищных животных и воров, которые могли бы напугать путешественников. Иногда по указу монахов, что занимались ростовщичеством от лица
Постепенно его грудь перестало распирать от гордости потомка самбёльчхо. Он не сумел добиться намеченного: не отыскал выживших товарищей, не отомстил за Ю Сима и Сонхву. Лишь Пиён дарила тепло его страдавшей от чувства вины душе. Пряча лицо у нее на груди, он ненадолго забывал о своем тяжком бремени. Сейчас не время! Он корил себя, бил ладонью по лбу, но в конце концов понял, что не желает отпускать Пиён, поэтому оставил все как есть и понемногу простил себя. Спокойствие и утешение, какие дарили ему минуты, когда ее крохотное тельце извивалось под ним – огромным в сравнении с ней, – стали настоящим ядом: они отравили его решимость и желание отомстить. Разве не хорошо было бы жить вот так? По его каменному сердцу прошла трещинка, и желание жить обычной жизнью нахлынуло на него и стало мучить Мусока. Это невозможно! Совершенно невозможно! Мусок вновь и вновь зарекался мечтать об этом, но по прошествии месяцев, что он провел с Пиён, зарекания эти стали пустым звуком.
– Меня не будет несколько дней, – сухо предупредил он. Глаза Пиён наполнились беспокойством, она схватила его за рукав.
– Говорят, тут и там рыскают монголы. Не уходите далеко.
– Хорошо. Если вдруг что-то произойдет… укройся «там».
Пиён сжала губы. Услышав о «том» месте, она замерла, будто в лед превратилась. Прошло некоторое время, и она заговорила вновь. Голос девушки слегка дрожал.
– Не стану. Просто возвращайтесь поскорее. – Она, всегда покладистая, упрямо поджала губы, а Мусок, не проронив ни слова, повернулся к ней спиной.
Видно, такова их судьба: место, где свили себе гнездышко Пиён с Мусоком, находилось неподалеку от Покчжончжана.
Дорога, конечно, заняла бы целый день, но для Пиён, страдавшей от разлуки с госпожой, это и впрямь было совсем под боком. Поскольку Покчжончжан принадлежал Сан, которая находилась под защитой семьи вана, Мусок смутно догадывался о том, что воинов там будет вдоволь, чтобы защититься, даже если явится монгольская армия. Поэтому в крайнем случае он планировал сыскать там убежище для Пиён.
Он, конечно, понимал, насколько виноватой та чувствует себя перед госпожой, но чувствовал облегчение, зная: случись что, Пиён сможет отправиться туда, как бы бесстыдно это ни было. Мусок надеялся, что Сан, известная своей щедростью, не будет жестока с Пиён, ведь той и впрямь воспользовались. Королевский двор и высокопоставленные чиновники бежали на Канхвадо, поэтому им действительно повезло оказаться неподалеку от Покчжончжана. Однако Пиён упрямо противилась предложению отправиться туда, которое он высказал ей вчера. Мусок тихонько обнимал ее, пока она плакала и говорила о том, что ни за что так не поступит, а затем, когда уже собрался было отойти от нее, подумал о том, что избегать это место в случае опасности не так уж и плохо.
– Если встреча с ней так тебя ужасает, если она тебе не по душе, почему ты хотела поселиться так близко? – терпеливо спросил о том, что желал узнать, и оставив Пиён, отпустившую его рукав, он ушел, взяв коня за поводья. Иногда Мусок уезжал подальше якобы для того, чтобы купить все необходимое. И хотя монахам было известно, что он проводит где-то вдалеке достаточно много времени, они закрывали на это глаза, пока он, одноглазый, выполнял за них всю грязную работу.
Обычно Мусок отправлялся в Кэгён, Намгён или окрестности огромного публичного дома, что находился в городе-порту Сицзян. Он не знал истинного лица своего врага, поэтому единственным связующим звеном оставалась Ок Пуён, которая и давала ему указы. Напрямик войти в «Павильон пьянящей луны» он не мог – боялся, что его поймают, поэтому обманом получил нужную информацию от местных пьяниц. Все подтвердилось: Ок Пуён там нет.
