«Она по натуре своей кисэн и коварная женщина, поэтому сейчас, должно быть, скрывается в каком-нибудь известном публичном доме. А если нет – там я, возможно, встречу кого-нибудь из тех, кто ее знает», – думал Мусок, и поэтому всякий раз, как у него появлялось время, посещал публичные дома, которые слыли хорошими. Как-то он даже тайно устроился на государственную службу, чтобы посмотреть «Книгу женских распутств»[47], хранившуюся в Кёнсисо[48]. Но увы, Ок Пуён и след простыл. Он обыскал все публичные дома Кэгёна и стал время от времени посещать Намгён, но эта коварная девка настолько тщательно замела следы, что Мусоку так и не удалось ее отыскать.
На пути в Намгён он заметил группу перешептывающихся людей и притормозил коня. Они говорили о падении Хамвансона. Намгён находится неподалеку оттуда, а значит, ехать дальше было чрезвычайно опасно.
«Долги, которые ждут монахи, нужно собрать с людей в трех местах… Сегодня лучше покончить с этим и сразу вернуться назад», – решил он. Не потому, что всю дорогу думал о Пиён. Во всяком случае в этом он себя убеждал, хоть и не мог не чувствовать, как в груди у него теплеет, а тяжесть падает с плеч.
Первый жилой дом, где он должен был получить проценты за ссуду, находился очень далеко. Мусок знал, что этому должнику с трудом удается зарабатывать на жизнь, хотя он отец двух детей и трудится весь год в поле не покладая рук. Ему хотелось поскорее разобраться с этим домом – знал он, как хитрят все эти, казалось бы, бесхитростные земледельцы, стоит хоть на секунду дать слабину: сразу заставляют детей лить слезы, кататься по земле и жалобно умолять, чтобы поставить Мусока в затруднительное положение.
Он вдруг стал таким же жестоким, как и монахи: чтобы пресечь хитрости земледельца и не дать тому и шанса сбежать, заслышав, что прибыл ростовщик, Мусок привязал своего коня чуть поодаль и тихонько подошел к его дому. Только он собрался начать звать земледельца, его внимание вдруг само собой обострилось – таково врожденное чутье воина, которое определяет источник опасности точнее и быстрее, чем зрение.
Едва заметно пахло рыбой. Кровь Мусока вскипела. Пахло кровью. Спрятавшись за деревянной оградой, призванной охранять дом от диких кабанов так, словно она – щит, Мусок наклонился так сильно, как только мог, и нахмурился – у дверей соломенного дома лежали окровавленные детские тела. Растерянный земледелец, стремясь уйти от ножа, приставленного ему к горлу, запрокинул голову назад, но взгляд его был сосредоточен на жене – ее схватил другой солдат, в руках у него был ятаган.
«Монголы уже и сюда добрались!» – понял он. Поблизости располагалось два места, куда они могли направляться. Там, где жили они с Пиён, можно спокойно выспаться и накормить лошадей, и, хоть ехать было далеко, до Покчжончжана дальше. Если головной отряд монголов уже здесь, когда основные силы окажутся в стенах жилища монахов – лишь вопрос времени. Пиён там! Жена земледельца в руках монгольского солдата чем-то напоминала ее. У Мусока пробежал холодок по спине.
«Что лучше: убить его или не тратить время здесь и поскорее сообщить всем о наступлении монголов?» Пока он колебался, земледельцу перерезали горло. Черт, опоздал! Мусок развернулся и покинул это место. Он слышал, как где-то там рвется одежда женщины, но вернуться не мог. Стоит ли говорить, что им крупно повезет, если головной отряд задержится до возвращения к основным силам? Едва отыскав в себе силы проигнорировать женские крики, он поспешил прочь.
Он обязан был рассказать о том, что монгольская армия уже здесь. Мусок раз за разом подгонял коня, мучимый мыслями: о том, что ничем не мог помочь тем людям, о том, что монголы могли уже добраться и до монашеского постоялого двора и наполнить его отчаянными воплями. Стоило ему представить, что они схватили Пиён и надругались над ней, перед глазами темнело. Он мчался как безумный и, прибыв на место, отыскал ее. Пиён пыталась повесить широкое одеяло на высоко натянутую веревку; у Мусока от сердца отлегло.
– Ой, почему вы так быстро вернулись?
Она была так рада встрече после недолгой разлуки, что щеки ее вновь покраснели. Спрыгнув с лошади, Мусок подбежал к ней и крепко обнял. Подбородком, грубо заросшим бородой, он беспорядочно терся о шею Пиён, что средь бела дня оказалась в его объятиях, и потому стыдливо топала ножкой, а потом вдруг опомнился и вскричал.
– Монголы совсем рядом! Ты должна бежать отсюда как можно скорее.
– Ох, как же так!
Прежде покрасневшая от радости и смущения, она, посинев, завизжала. Мусок громко кричал о приходе монголов и велел всем скорее бежать, и люди спешно заметались, а Пиён тем временем забежала в их комнату и стала хватать все вещи, какие могла унести. Даже когда Мусок, оставив людей на улице, вбежала за ней и потянул ее за руку, Пиён продолжала собирать вещи, в которых не было нужды.
– Дурочка ты, сейчас на это нет времени!
