В нашем отеле живет еще одна замужняя пара - конечно, не единственная здесь, но они сидят за соседним столиком и проявляют желание общаться с нами. Это супруги средних лет, но выглядят они очень моложаво; у них зеленый «форд», и он обычно стоит у подъезда отеля. Они не бог весть какие богачи - это видно по его спортивному пиджаку, который явно знал лучшие времена, - однако жена одета очень элегантно и по моде. И во всяком случае, есть в их облике что-то, что ставит их ступенькой выше нас. Манера держаться, уверенность в себе, словно им доподлинно известно, что хорошо и что вульгарно. В них чувствуется налет какого-то превосходства, если вы понимаете, что я хочу сказать. И при этом они очень милы и обходительны. Не надоедают вам своей болтовней, но держатся естественно и просто, и говор у них чистый - не скажешь, из каких они мест. По моему говору, например, сразу слышно, кто я откуда, да и у мамаши Росуэлл, если на то пошло,- тоже, как бы она ни пыжилась. А вот у этих двоих - нет.
Оказалось, что они из Эссекса и на Йоркширском побережье впервые, а так как Ингрид в детстве бывала здесь не раз и знает все вдоль и поперек, она ни с того ни с сего вдруг принимается трещать как сорока - рассказывать этим супругам, куда они должны пойти и что поглядеть. Ну, это бы еще ладно, но вскоре я начинаю замечать, что она говорит каким-то не своим голосом, словно телефонистка в справочном бюро сверхшикарного ателье или магазина. И чем дальше, тем хуже, и это становится все заметнее, и наконец я не выдерживаю. Я так сконфужен и разъярен, что мне остается только выскочить из-за стола и смыться.
Дожидаюсь ее на ступеньках подъезда и гляжу на залив, на скалу Замок, торчащую из воды, и на крошечные лодочки и прогулочные катера, которые лепятся к ней, словно цыплята к наседке.
- Зачем ты это сделал? - спрашивает она, появляясь в дверях отеля.
- Что я сделал? - угрюмо говорю я.
- Выскочил из-за стола, когда мы так хорошо разговорились.
- Может быть, я должен спрашивать у них позволения, если мне захочется выйти? Так, что ли? - Я начинаю спускаться по ступенькам, и она идет за мной.
- О господи, да чем они тебе не нравятся? По-моему, удивительно милые люди.
- Очень может быть, но это еще не причина, чтобы навязываться на знакомство, даже если они снизошли обронить несколько слов о погоде.
- А если бы они сидели тут всю неделю и не сказали бы тебе ни слова, ты бы заявил, что они надутые выскочки, снобы. А мне вот теперь кажется, что это ты сноб, только шиворот-навыворот.
Меня это здорово задевает за живое, особенно потому, что я в какой-то мере чувствую себя виноватым.
- Мне приходилось разговаривать с людьми и получше этих, но они должны были принимать меня таким, как я есть. С моим йоркширским акцентом и всем прочим. Я ни перед кем не стану выпендриваться.
- А кто это выпендривается?
- Ты выпендриваешься. Разговариваешь с ними так словно выступаешь на пробе для Би-би-си и стараешься внушить им, что явилась сюда прямо из Итона или еще там откуда-нибудь, куда этих пижонок посылают учиться.
- Я этого не заметила, говорит она бесцветным голосом.
- Ну, а я заметил, и они тоже, ручаюсь. Для чего ты навязываешься этим людям? Будь с ними так же мила и любезна, как они, пожалуйста, я ничего не имею против, но к чему лезть из кожи вон и вытрючиваться перед ними, словно это страсть какие важные персоны. Ты себя не повысишь в их глазах, если будешь делать вид, что ты лучше, чем есть.
Теперь она молчит, и, несмотря на раздражение, мне ее уже как-то жалко. Мы делаем еще несколько шагов в молчании, и я говорю:
- Ладно, забудем это.
- Да, лучше давай забудем, - говорит она едва слышно, и мне становится не по себе: лучше бы уж она окрысилась на меня.
Мы подходим к фуникулеру на скале над обрывом. Там стоит один вагончик с открытой дверцей.
- Куда ты хочешь поехать?
- Мне все равно. Может, пройдемся по магазинам?
- Нет, это лучше отложить на конец недели, когда мы будем знать, сколько у нас осталось денег.
- Ну, их останется не слитком много, если этот малый в вестибюле проторчит там еще несколько дней,- говорю я, пытаясь пошутить. - Всякий раз, когда я прохожу мимо, у меня такое ощущение, что я обязан дать ему шиллинг.
- Может, пойдем тогда на пляж? - говорит она.
- Пойдем. Возьмем газеты, шезлонги и будем отдыхать, как настоящая старая супружеская пара.
- Да, нам нужно использовать эти дни как можно лучше, - говорит она. - Ведь мы теперь очень, очень не скоро сможем провести отпуск вот так, только вдвоем.
От этого случайно оброненного ею замечания меня мороз подирает по коже. Ее слова напоминают мне, что все это не сон, а явь и нам с ней всю жизнь предстоит провести вместе. Мы входим в кабинку фуникулера, и я гляжу на ее живот под летним платьем и думаю: заметно или не заметно?
