- Мне? - Я стою перед ней в сорочке и кальсонах и тычу указательным пальцем себе в грудь. - Мне нужно поднять скандал? Твоя мамаша ни за что ни про что обрушилась на меня, ты пальцем не шевельнула, чтобы меня защитить, а теперь говоришь, что это я хочу поднять скандал! И все потому, что ты сама предпочитаешь сидеть дома и смотреть тот чертов телевизор.
- Христа ради, не ори так. Ей слышно каждое слово.
- А мне наплевать, что ей слышно, - говорю я нарочно еще громче.
Раздается стук в дверь, и я слышу голос мамаши Росуэлл:
- У тебя все в порядке, Ингрид?
- Да, мамочка.
Я выключаю, свет и ложусь в постель.
- Какого черта она это спросила? Может, думает, что я тебя избиваю?
Она уже юркнула под одеяло и не находит даже нужным отвечать мне. Теперь она уснет, а мы так ни до чего и не договорились. Утром мы проснемся, и все начнется сначала. А во мне все кипит, и я долго не могу прийти в себя.
Однажды в магазине раздается телефонный звонок: мне звонит Джимми.
- Угадай, кто заходил к нам в контору на днях, - говорит он. - Старина Конрой.
- А мне казалось, он куда-то уехал.
- Его семья живёт в Бредфорде, а он сейчас не работает и надумал перебраться в Австралию. Перед отъездом хочет собрать ребят.
Мы болтаем о том о сем (посетителей в магазине нет), и Джимми говорит, что они думают пойти к «Лорду Нельсону» выпить - это ресторан на Бредфордском шоссе - и не хочу ли я присоединиться к ним. Решили скинуться по десять шиллингов с носа, забраться туда пораньше и сидеть, пока хватит денег. Я говорю, что еще не знаю, как у меня сложатся в этот вечер дела, но, так или иначе сообщу ему.
После той ссоры я уже знаю, что никуда не пойду, но рассказываю об этом предложении Ингрид, просто чтобы поставить ее в известность, какие мне приходится приносить жертвы ради сохранения покоя и мира.
- А мне всегда казалось, что ты недолюбливаешь этого Конроя, - говорит она.
- Под конец мы с ним очень даже сошлись. А кстати, ведь и товарищей повидать не вредно.
- Вы будете там выпивать?
- А что же ещё можно там делать?
- Ты сказал ему, что придешь?
- Нет. Я постарался отвертеться. Ты же знаешь, что
твоя мамаша облысеет в одну ночь, стоит мне только заикнуться о чем-нибудь таком.
Она смотрит на меня кротко и вроде как растерянно даже.
- Ах, Вик, я не хочу, чтобы ты думал, будто ты теперь уже не можешь никуда пойти без меня.
- Хорошо, если бы ты, между прочим, сообщила об этом своей мамаше, - говорю. - Если я решу пойти, так пойду, и ни ты, ни твоя мамаша не можете мне помешать. Но прежде всего я хочу покоя, и, поскольку я вынужден жить здесь, с вами, мне придется от этой встречи отказаться.
Разговор происходит в спальне - единственной комнате, где мы можем потолковать с глазу на глаз при условии, что будем говорит вполголоса.
И все же должен тебе прямо сказать, - говорю я,- что совсем не представлял себе, когда на тебе женился, какая у меня будет сволочная жизнь.
- Может быть, ты перестанешь сквернословить?
- Сквернословить?
- Да, сквернословить. Ты последнее время так привык сквернословить, что даже не замечаешь, какие слова говоришь. Раньше этого не было.
- Обстоятельства изменились. И святого можно довести так, что он начнет сквернословить.
Вот так у нас теперь всегда. Мы можем поговорить друг с другом только поздно вечером или рано утром, да еще если пойдем куда-нибудь вместе, что бывает крайне редко, потому что у Ингрид стало заметно и она очень этого стесняется, да и я тоже. Ну, по утрам, как известно, всегда спешка, а вечером у нас уже, кажется, не остается времени ни на что, кроме как сводить счеты и припоминать все обиды, скопившиеся за день. И получается, что мы только и делаем, что ссоримся и придираемся друг к другу.
- Ступай, если хочешь, - говорит она.
- Чтобы потом меня попрекали этим всю жизнь? Нет уж, спасибо. Я еще не забыл того симфонического концерта.
- Но ведь ты все-таки пошел на него?
- И поплатился за это. Можно было подумать, что я провел вечер не на концерте, а в публичном доме.
- Что ж, поступай как знаешь.
- Вот-вот, поступай как знаешь! Ты ведь никогда не станешь на мою сторону, верно? Твоя мать может говорить мне все, что ей взбредет на ум, а ты даже и не подумаешь вступиться за меня.
- Не вижу, почему я должна ссориться со своей матерью. Никогда я этого не делала и теперь не собираюсь.
Я со звоном швыряю ключи и деньги на туалетный стол.
- Даже ради того, чтобы поддержать мой престиж?
- Это же моя мать, Виктор.
- А я твой муж. Или ты уже об этом забыла после того как получила бумажку за подписью и печатью? Конечно, в глазах любого я здесь не больше как нахлебник, но я-то, будь я проклят, помню, как расписывался в книге.
- Может быть, ты жалеешь, что женился на мне? - говорит она, и зря, зря она это говорит, когда я в таком настроении, следовало бы ей это понимать.
- А ты еще сомневаешься в этом, черт побери? - говорю я.
После этого она ложится в постель, заливаясь слезами, а я в отчаянии шагаю из угла в угол, и от чувства безысходности меня так и подмывает схватить что-нибудь, что подвернется под руку, и трахнуть об пол.
