В нескольких местных газетах напечатали отзывы о выставке. Кто-то называл эти работы волнительными и новаторскими, сравнивал с Терри Ричардсоном, кто-то говорил, что это порнография, которая развращает молодёжь. Неравнодушные граждане жаждали спасти от скверны неискушённые души горожан. Быстро подключились активисты, которые запустили петицию с требованием закрыть выставку. Хозяйке галереи пришлось подчиниться – выставка закрылась на пару дней раньше запланированного.
Фотограф же был в экстазе. Совершенно спокоен. Он пожал плечами и сказал, что не понимает, из-за чего все так возбудились. Он не претендовал на то, чтобы называться художником, он просто кайфовал от своей работы. Впрочем, ему не на что было жаловаться – все без исключения фотографии были проданы ещё на открытии.
Скандальное закрытие выставки ознаменовало конец того странного лета и начало чего-то совершенно нового. Мой бедный, но пока ещё живой мозг посылал мне сигналы, вознаграждал коктейлем гормонов, конечно, взаймы, чтобы я, как наши далёкие предки, отправилась на поиски еды. Но я использовала эту энергию в других целях.
Ана принесла с собой не только новое тело. Как только она возникла в моей жизни, я стала сложной, такой сложной, как цепочка ДНК. Я стала простой, такой простой, как мычание. Меня никто не ждал. Меня ждал весь мир. В сутках стало больше часов, но мне противно всякое свободное время. Я занята каждую минуту.
Я никогда не умела рисовать, но кого это волнует? Это вовсе не обязательно. Я сидела на продавленном диване и размышляла о том, что такое быть художником. Это какая-то диковинная вещь. Будто ещё один симптом моего расстройства, но равный по силе творческому дару.
Я ничего не знала про современное искусство. Ни про Софи Калле, ни про Вали Экспорт, ни про Кароли Шнейманн. Я ещё не читала Крис Краус и Кэти Акер. Эти женщины – такие умные, такие смелые, такие невероятные – открыли для меня способность искусства разрушать и преображать.
Я редко покидала квартиру. Проводила часы у зеркала. Фотографировала своё отражение на разных стадиях исчезания. Я чувствовала себя отрешённой ото всех и одновременно на связи со Вселенной. Я осознала, что всё это время я, прямо как Колумб, была на волоске от открытия. Оно заключалось в том, что мне больше не нужны эти мужчины с фотоаппаратами. Я могу повернуть камеру на себя. И как я раньше не догадалась?
Просыпаясь ни свет ни заря, я располагала такой роскошью, как время. Утренний покой благоприятствует работе. Если честно, это моё самое любимое время дня. Время, когда я одна, сама с собой. Небо на востоке лишь начинает потихоньку светлеть. Ещё не было и пяти утра, когда я брала старенькую цифровую камеру, ставила её на сооружение из табуретки и стопки книг напротив себя и нажимала кнопку записи. Я была одна, но больше не была одинока. Камера стала моим большим другим.
Я ничего не придумывала, но творила. Манифестировала, используя в качестве медиума своё новое тело. Каждый приём пищи стал настолько запредельно важным, что я документировала его на камеру. Это обязательство сдерживало меня от срывов и помогало держать голод под контролем.
Было ещё кое-что подо всем этим. Любовь к искусству. Я верила в искусство так, словно от этого зависела моя жизнь. Может быть, так оно и было. Казалось, что в этих однообразных видео смысла больше, чем во всей моей глупой жизни.
Я хотела создавать что-то понятное, ясное. Очевидное. Безоговорочное. Тело представлялось инструментом – слабым, гибким, ещё в процессе становления. Я работала над идеями и образами того, как это бесполезное тело, подобно сверхновой, обращается в тело с неограниченными возможностями к самопреображению. Это тело наделено железной волей. Тонкое – как тростинка, сильное – как тростник.
Искусство подразумевает умение дистанцироваться. Это незыблемое, как кантианский императив, правило. Об этом писал ещё Кьеркегор. Значит ли это, что я научилась дистанцироваться от себя? О да. Когда я смотрела в зеркало на свои кости, я не могла поверить, что это я, что у меня получилось.
«Сомнительное достижение», – скажете вы, но это ещё какое достижение, ведь нет ничего тяжелее, чем стать легче. Так называлась моя первая работа, посвящённая Ане. «Нет ничего тяжелее, чем стать легче». Я усаживалась на диван с тарелкой творога, ела, дочиста вылизывала тарелку и снимала всё это на камеру. По сути, это один большой проект, которым я занимаюсь до сих пор и совершенно не представляю, как его закончить.
