Безликие, невнятные, преступные приступообразные переедания – вот как теперь это называется. Отныне «анорексия» для меня запретное слово. Мне стыдно примерять его к себе. Я надеялась, что это только на время, хотя и казалось, что всё навечно останется таким, как есть.
Я потеряла себя в складках кожи и жира. Это тело ужасно, ужасно, ужасно. Кожа – костюм на два размера больше. Пока что только на два. Ещё совсем недавно я была худой. Ещё недавно, когда считала себя толстой, я была худой. А сейчас, сейчас… я заперта в кожаном мешке, как гусеница в вечном коконе.
Действительно что-то странное происходит с моей кожей. Её стало очень много. Я хочу отрезать всё лишнее. Искромсать лицо и посмотреть, что получится, какой красивой я стану. Может, моё лицо будет идеально подходить под золотое сечение, как у Беллы Хадид.
Огромная трещина отделила меня от остального мира. Я не живу в этом мире – и это не просто моё ощущение. Я могу думать только о еде. Больше всего хочется чёрного хлеба, но я ем то, что есть дома. А дома у меня – какао и молоко. Молоко и какао. Много горького какао в порошке. Я ем его ложками, рассыпая тёмную пыль и слизывая со стола.
Если бы я только попробовала представить вкус пиццы «Четыре сыра» или чизкейка «Нью-Йорк», я бы умерла на месте – от безнадёжности и безвыходности. Я хотела съесть все чизкейки мира, и эта мысль приводила меня в отчаяние.
Мартовское солнце припекает, и в воздухе пахнет весной. Сквозь шторы пробивается тёплый жёлтый свет. Страшно выходить из дома, но у меня хватает хитрости обмануть себя. С неизбежностью восхода солнца я выползаю из постели. Иду в магазин, полагая, что смогу только посмотреть на еду – ничего не покупать. Тихонько лгу сама себе. Хожу кругами по одному и тому же маршруту, прижимаясь к старым стенам Китай-города и продолжая мрачно размышлять.
Витрины говорят со мной и зазывают товарами с красными этикетками, кричащими о скидках. Моё намерение крошится, как песочное печенье. Я не могу устоять, увы. Еда не приносит мне удовольствия, но я продолжаю поглощать её в недопустимых для прошлой жизни количествах. Я становлюсь на весы, роняя слезы за каждый набранный килограмм. Но ем ещё. Я не хочу так жить, но всё повторяется. Очередной срыв. Бездна еды.
Я привыкла ежедневно срываться, а после опять наедаться от горя. Надейтесь на лучшее, как говорится, но готовьтесь к худшему. Впрочем, ничего нового. Я сделаю ещё одну попытку. Может, она не последняя, но, пока ещё могу дышать, я не сдамся.
Жизнь превратилась в нескончаемый цикл одинаковых то ли месяцев, то ли лет. Каждый день я сплю по три-четыре часа и иду на работу. Всё общение сводится к лаконичным диалогам с коллегами. На выходных, начиная с пятницы, накачиваюсь вином и погружаюсь в чудесный мир, где я одна, но больше не чувствую себя одинокой. Где становится спокойно и приятно в компании с самой собой. Каждая пришедшая в голову идея кажется бриллиантом. Я засыпаю с блаженной улыбкой на лице, представляя, как воплощу её в реальность. Но, когда просыпаюсь, всё остаётся по-прежнему уныло и бесплодно. Лишь навязчиво в висках пульсирует головная боль.
Я не хочу утро. Я не хочу просыпаться и снова есть. Не хочу идти на работу, чтобы просиживать там время с одной лишь мыслью об обеде. И ждать, и знать, как быстро еда закончится. Еда всегда слишком быстро заканчивается.
Не замечаю, как проходит время. Как быстро оно бежит и приводит к тому, что я становлюсь куском мяса, но замечаю скуку, медлительность, тоску и отчаяние. По пути на работу разглядываю своё отражение в стекле на двери вагона метро. Кто эта отвратительная, страдающая ожирением особа?
Чтобы не думать о животе и не смотреть на несчастное лицо, я отвлекаюсь на руки. Посмотрите на её руки. Правой я держусь за поручень. Левая висит вдоль тела. Ею я придерживаю сумку на длинном ремне. Стараюсь этой сумкой закрыть живот.
Но руки – то же самое мясо. Только запястья меня немного успокаивают. Совершаю лёгкие повороты запястьем, чтобы убедиться в его тонкости. Поворачиваю руку то так, то этак, напрягаю, но она всё равно остаётся таким же отвратительным куском мяса. Очень плохое место, где рука сгибается в локте. Рука, сгиб – и с двух сторон от него свисают куски мяса. Круглые, мягкие. Как нелепо это выглядит.
Она не моя – я не хочу считать её своей. Поэтому это не моя рука. Но как хорошо я её знаю. Знаю все изменения, когда-либо происходившие с ней. Подозрительно смотрю на неё, как будто она остаётся загадкой.
Я бы хотела, чтобы запястье было узеньким, как вершина треугольника, а у меня оно имеет скорее прямоугольную форму. А выше по руке всё дико округляется. Там так много мяса, что очертание руки ясно читается под слоем ткани, а я ношу свободные рубашки.
