Уставившись в отражение, я всё ещё хочу убедить себя, что мои руки имеют хоть какой-то намёк на кости. Или, пусть у меня мясо, я, как выздоравливающая анорексичка, – бледная, с венами и шрамами на руках. Главное слово тут «анорексичка». Шрам явно проступает на бело-голубой коже. Я не могу оторвать от него взгляд. Вены уже не выделяются так, как раньше. Не так явно и не так красиво. Сейчас они только доказывают избыток крови. Избыток крови в моём переполненном организме. Даже при этом они не сильно видны под слоем жира. Жир – и где?! На руках. На предплечье, где вообще не должно быть жира.
На бледной коже розовый оттенок приливающей крови кажется розовее, чем на загорелой. И я чувствую себя розовой свиньёй. Я чувствую стыд. Стыд, который перекрывает все остальные чувства. Стыд, страх, позор.
Каждый день я надеюсь посмотреть в отражение и увидеть немного меньше мяса, но его становится только больше. Я растекаюсь или оно растекается? На остальные части тела я старательно не смотрю. Там только мясо. С ума можно сойти от такой бредятины.
На всех дверях, что ведут во внешний мир, должны быть приколочены предупредительные знаки: остерегайтесь еды, везде еда! Мой самый опасный враг – это холодильник в офисе, который начинает пронзительно пищать, если держать дверь открытой больше двадцати секунд. Двадцать секунд проходят слишком быстро.
Когда стрелка часов занимает место ровнёхонько на отметке шесть, коллеги подскакивают со своих мест и радостно покидают офис. В который раз я говорю себе, что нужно уходить вместе со всеми в конце рабочего дня, но – я остаюсь. Жду, пока все уйдут, затем тихо-тихо встаю и крадусь на кухню. Внезапно дарованная свобода кажется мне безграничной, пока там стоит полный, обещающий блаженство холодильник. Стыдливо я таскаю из него всё, что можно съесть, пока не придёт уборщица. За это время нужно успеть стыдливо прожевать и стыдливо проглотить.
Совершенно душераздирающе ем шоколадный торт, который остался со дня рождения коллеги, смакуя каждый кусочек, как будто этот торт был лучшим, что могло со мной случиться. В забытьи пью залпом чьё-то ледяное молоко из пакета, чей-то йогурт, проглатываю последний сухарик из хлебницы. И только уборщица спасает меня от разрыва желудка. Боюсь представить, как я гримасничаю, пытаясь незаметно от неё прожевать то, что было во рту, а там было немало. У меня в глазах, должно быть, стыд. Много стыда. Видит ли она стыд в моих глазах? Или только крошки на столе и кучу фантиков в урне? Раскрасневшееся лицо? Растёртые губы? Неестественно натянутый живот?
И ты ещё думаешь, что худеешь? Один пучок укропа – вот всё, что тебе позволено. Перед сном я снова и снова подсчитываю съеденные за день калории, надеясь, что их количество магическим образом уменьшится, если посчитаю ещё раз…
О чём я ещё не сказала, так это о жвачках. О бесконечном количестве жвачек. В таком количестве в них столько же углеводов, сколько было бы, съешь я булку. Сегодня – больше трёх упаковок. Челюсть болит от жевания. Я думаю, что это помогает мне не есть, но как некрасиво – постоянно что-то жевать и плеваться маленькими резиновыми шариками.
Даже когда я не жевала, оскомина на языке напоминала о моей варварской несдержанности, а рука сама тянулась в карман за новой порцией резинки. После очередного пробега по бюджетным супермаркетам я сочинила стихотворение.
