Любовь не предлагать полностью

Две из трех шайб на нашем с кэпом счету. Бамс!

– Поздравляю, парни!

– Молодчики, пацаны!

– Красавцы, так держать!

Сыплются со всех сторон поздравления.

На лед выкатывают все, от массажистов до сервисменов. Все, кто не меньше нас приложил руку к этой победе. Ведь какой из хоккеиста чемпион, если у него хреново заточены коньки? Или нет под рукой бутылки с водой? А реабилитологи? Парни, которые ставят нас на ноги после каждой, даже самой незначительной, травмы? Золотые люди! Хоккей – это не только про нас, но и про них тоже. Клуб – это машина. И если хотя бы одна деталь в этой машине троит, вы никогда не доедете до финала.

– Бессонов! – подкатывает ко мне генеральный менеджер команды. – Шикарный матч. Я рассчитываю видеть тебя в следующем сезоне в рядах нашей команды. Ты же в курсе?

– Спасибо, Лех, – улыбаюсь я. – Ты же знаешь, все вопросы к моему агенту. Я не имею права вести переговоры. Но я очень на вас рассчитываю, ребят. – Тяну кулак.

Леха отбивает мне «пять» своим кулаком.

– Наслаждайся. – Похлопывает меня по плечу и едет дальше раздавать поздравления парням.

Я запрокидываю голову вверх. Стиснув зубы, беззвучно рычу от радости. Ерошу влажные от пота волосы. Прокатываюсь по льду, подхватывая горстку разноцветного конфетти, подкидываю. Первая из намеченных на сегодня побед – у меня в кармане. Пока мне так фартит, пора заняться второй? Да, определенно, лучше момента за всю жизнь не выбрать.

Оглядываюсь на семейные ложи. Наших там нет. Значит, уже на подходе и скоро выйдут на лед. Прокатываюсь по коробке. Народ с трибун расходиться не торопится. Все, как и мы, охвачены победной эйфорией и продолжают махать флаерами, скандируя: «Чемпионы, чемпионы». Их много. Людей. От понимания этого меня охватывает легкий мандраж.

Я с детства привык, что моя жизнь – достояние общественности. Привык к тысячам глаз на матчах и постоянному вниманию ко мне как к спортсмену вне ледового дворца. Но, черт, это был хоккеист Бессонов. А сейчас я на мгновение стану для всех просто парнем Арсением. Просто безумно влюбленным в свою женщину мужчиной. И не просто приоткрою этим людям окно в свою личную жизнь, а запущу их под кожу. Так близко, что дальше некуда.

Ох, дьявол, кому я вру? Я страшно волнуюсь!

Я подкатываю к одному из организаторов, перекрикивая шум толпы, прошу:

– Чувак, мне нужен микрофон и две минуты тишины, – намекаю на орущую из динамиков музыку.

– Щас сделаем, – кивает тот.

Мое сердце долбит на разрыв аорты. Моя гениальная идея уже не кажется мне такой гениальной. Однако сдавать назад поздно. Остается только молиться, чтобы Царица не отказала мне прилюдно или, что несравненно хуже, не шлепнулась в обморок со своей нелюбовью к разговорам о важном.

Выцепив взглядом на льду нашего доктора, киваю ему. Подъезжаю. Семеныч улыбается, протягивая мне коробку, которую я успел передать ему в третьем периоде, пока он заботливо штопал мою губу. Док подмигивает:

– Удачи, парень!

– Спасибо, Семеныч.

Музыка на арене затихает, выдвигая на первый план радостные вопли парней на льду и голоса хоккейных фанатов с трибун. Народ не сразу, но понимает, что что-то намечается, и начинает оглядываться по сторонам. У меня в горле пустыня Сахара. Черт, а сделать предложение, оказывается, сложнее, чем завоевать долбаный кубок!

Я вижу, как на лед выкатываются жены, подруги и родители некоторых наших парней из команды. Среди десятков лиц нахожу Аву с сыном, тут же рванувших в объятия Ярика, и Обезьянку, за спиной которой замечаю и мать с отцом. Они тоже находят меня в толпе. На губах Царицы расцветает восторженная улыбка. Она бежит в мою сторону, проскальзывая кроссовками на льду. Я не раскрываю объятия, чтобы ее поймать.

Прости, детка, но у меня есть план, и тебе придется мне подыграть.

Я приободряюще (по крайней мере, надеюсь) улыбаюсь и делаю глубокий вдох.

Давай, мужик, это твой звездный час, ты не имеешь права облажаться.

Спустя время я плохо вспомню, откуда в моей руке тогда взялся микрофон. И как на своих подгибающихся от страха конечностях я умудрился откатиться на центр катка. Зато хорошо вспомню, как все мое естество сосредоточилось на полном изумления взгляде Марты, когда она поняла, что я задумал. А она поняла. И на том, как сильно приходилось сжимать микрофон, чтобы он не трясся в моих дрожащих руках, когда я попросил у публики просевшим от волнения голосом:

– Эй, можно минуточку вашего внимания, ребят.

Такой звенящей тишины я не слышал больше никогда. Шепот, шелест и прочие звуки схлопнулись, словно по щелчку. А может, мне это показалось из-за барабанящего в ушах пульса? Поди пойми. Но десятки тысяч глаз, обратившие свой взор исключительно на меня, ощущались явственно, как никогда. Отдавались легким покалыванием в затылке.