– В курсе, что женский алкоголизм не лечится? – лучезарно улыбается подруга, падая в кресло напротив.
– Я не алкоголик!
– Отрицание – первый признак проблемы.
– Но…
– А выпивать в одиночестве – второй.
– Ключевое слово здесь – одиночество! – бурчу зло. – Что я могу поделать, если меня все бросают? Будто я прокаженная какая-то. Слушай, может, мне сходить к гадалке? Вдруг на мне какой-то древний сглаз, порча или еще чего хуже – проклятье?
– Фомина, ты и есть свое проклятье! Давай будем честны, не прям уж все тебя бросают. Душный Глеб все еще молится на каждое твое эсэмэс, я уверена. Но ты же и сама чувствуешь, что не хочешь к старости покрыться пылью и обрасти мхом в компании рыжеволосого Гарри.
– К чему ты клонишь? – хмурюсь я.
– К тому, что ты боишься серьезных отношений с потенциальными будущими мужьями как огня. И как только оные начинают мелькать на твоем безоблачном горизонте отношений без обязательств, у тебя найдется тысяча и одна причина, чтобы отвернуть от себя хорошего мужика.
– Неправда! Бессонов не хороший мужик!
– То есть по другим пунктам возражений не имеется? – смеется Аська. – Знаешь, в пекло наш спор! – отмахивается подруга. – Не надо мне доказывать свою правоту. Тебе классно с ним, ты обо всех забываешь, когда этот красавчик рядом. Если он сделал сегодня такой шаг, значит, где-то глубоко на подсознании уже готов на большее с тобой. Детка, надо с ним мириться.
– Исключено! – вспыхиваю, как спичка. – Не я с ним ругалась, не мне и мириться!
– Да-да. Все мы такие принципиальные. Ничего, сейчас разопьем бутылочку для храбрости и отправим тебя к твоему хоккеисту на жаркий примирительный секс.
– Ты вообще слышала, что я тебе рассказывала полчаса назад? – округляю в ужасе глаза. – Бессонов – конченый эгоист!
– У вас даже здесь идеальное совпадение, – чокается своим стаканом о мой Аська. – Выпьем за конченых эгоистов и их бесконечно светлое совместное будущее.
– Ася! – шиплю я, но подруга лишь отмахивается.
И как это понимать?
Сегодня что, звезды встали буквой «зю»?
Даже лучшая подруга и та на стороне совершенно чужого и незнакомого ей мужика!
Я, насупившись, делаю глоток шампанского.
Нет, если я сегодня и поеду к Бессонову, так только для того, чтобы высказать все то, что не успела утром! А это много, много, очень много нелицеприятных и нецензурных слов о том, как и куда он может засунуть свои эгоистичные желания. Ясно? Только ругань. Только хардкор. И ничего больше!
И, вообще, никуда я не поеду. Гордость еще никто не отменял. Даже бутылка дорогого шампанского!
Официально заявляю: мамина еда – панацея от всех жизненных невзгод. Как яркий радужный зонтик в самую хреновую погоду. А еще самое вкусное, что я когда-либо пробовал в своей жизни. А перепробовал я немало, к слову. Но никакие заморские деликатесы и лакшери рестораны и близко не подводят к той тонкой грани кайфа вкусовые рецепторы так, как это делают блюда, приготовленные руками любящей матери. Клянусь, если я все-таки подпишу этот треклятый контракт и улечу в Штаты, раз в месяц точно буду пересекать океан ради домашней стряпни.
Ключевое: если подпишу. Не знаю, как так получилось, но прошло почти три недели после разговора с Образцовым, а у меня до сих пор нет четкого ответа на поставленный вопрос. Мутно все как-то. И смутно. Если в восемнадцать ты хватаешься за предложенные контракты всеми конечностями, будучи готовым впахивать как проклятый, отрабатывая свои многомиллионные контракты, даже подыхая, то в тридцать пять ценности меняются. Кто бы что ни говорил, а здоровье уже не то. И хочется… другого.
Правда, «вторая половинка» моих порывов на «другое» утром не оценила.
При мыслях о Царице настроение резко едет вниз. На телефоне до сих пор ни одного пропущенного звонка или сообщения от абонента «Коза» с сердечком. Ей реально настолько на меня фиолетово?
Вздохнув, запускаю в рот последнюю ложку борща, оставшегося в тарелке. Та тут же пропадает у меня из рук. Тарелка. Со словами родительницы:
– Добавки, сынок?
– Лучше чай.
– Правильно. Наливай. Вот только заварила смородиновые листья. Полезно весной, в период вирусов и авитаминоза – вещь просто незаменимая.
Наливаю. Щедро плескаю себе заварки и кипятка в свою старую, любимую, покоцанную кружку, которая живет у родителей еще со времен старших классов школы. Ставлю чайник обратно на подставку и высовываю нос из-за маминого плеча. Заглядываю в сковородку, где, лаская слух, в масле шкворчат два последних пирожка. Убойная доза холестерина и нокаутирующий по поджелудочной.
Хмыкаю:
– Какая добавка, мне в себя еще тазик пирожков запихать надо.
– Никаких тазиков, – нравоучительно ворчит мать, – один и самый маленький.
– Это потому что я у вас в семье не самый любимый ребенок, да?
– Ты у нас единственный ребенок, шалопай! – Получаю полотенцем по руке, когда лезу в тарелку с румяными, поджаренными пирожками. – А маленький, потому что у тебя режим!
– Эй, я же обещал завтра все отработать!
