– Ок, – ответила я. – А теперь послушай меня: я
Я сделала ошибку, употребив «воллен» вместо «мёхтен». Оба эти глагола переводятся как «хотеть», но «воллен» означает принудительное желание, с оттенком обязанности. Карстен поправил меня: «ишь мёхте».
– Хорошо, – согласилась я. – Но ты меня понял?
– Я понимаю немецкие слова, – попытался отшутиться он.
– Хорошо, если ты понял, эта тема закрыта.
– А она быстро делает успехи в языке. – Карстен удивленно посмотрел на Йенса.
Карстену потребовался перекур после такой щекотливой темы, а затем он очень быстро начался собираться. Он крепко прижал меня к себе в гостиной и поцеловал долгим поцелуем. Такие поцелуи обычно предшествовали близости. И хотя мы оба явно были возбуждены, и наше дыхание стало прерывистым, пока наши языки играли друг с другом, продолжения не последовало. Он отстранился, заглянул на балкон сказать Йенсу «до свидания» и ушёл. На пороге мы ещё раз коротко поцеловались, и он даже сказал в этот раз три заветных слова «ишь либе дишь». Но я уже не поверила в них. Спускаясь по лестнице, он широко улыбнулся мне и взмахнул рукой на прощание. Это был последний раз, когда я видела его так близко, и уж точно последний раз в моей жизни, когда я прикасалась к нему. Отныне мы расставались навсегда. Разница была в том, что он ещё этого не знал. А я уже знала.
Этот день начался не как обычно. Утром Йенс отправился вместе со мной на станцию, чтобы купить мне проездной билет на неделю и заодно показать мне, как это делается, чтобы в следующий раз я могла купить билет самостоятельно. Конечно, я знала, что никакого следующего раза уже не будет, однако я, конечно, не стала ему об этом сообщать. На станции мы встретили Берту, жену Удо и мать Мануэлы, которая в марте на «собрании» у нас дома очень нелестно отзывалась обо мне. К моему удивлению, она вдруг обняла меня и попросила прощения. Чем была вызвана такая перемена в её отношении ко мне, я не знаю. Но это было неожиданно и приятно. «Аллес гут» («Все хорошо»), – ответила я и улыбнулась. Я не держала на неё зла. Ее извинения вызывали у меня волну новых переживаний: почему, как только я собираюсь уезжать, какие-то стороны моей жизни начинают налаживаться. Но, в конце концов, какая мне разница, что она будет думать обо мне, когда я уеду. Что они все будут думать. Никто все равно меня не поймет. Все будут сочувствовать Йенсу и проклинать меня. Это понятно. Хуже всего для меня не то, что подумает она, или Удо, или Мануэла, а то, что будет думать Карстен. Он никогда не поймёт, что я уехала из-за того, что он предал нашу любовь. Естественно, он решит, что я бросила его в тот самый момент, когда он болен, потому что я не могу без секса. Примитивные мысли, но он убеждён в этом. Он сам так сказал в нашу последнюю встречу. Сейчас я испытывала настоятельную потребность оправдаться перед ним, я не могла уехать просто так. Встреча с Бертой подтолкнула меня к мысли написать ему прощальное письмо. Ненавижу себя за эти прощальные письма, длинные и полные трагизма. Я всегда пишу их при расставании. Ничего не могу с собой поделать, Мне хочется последний раз все объяснить, хотя, по сути, это уже не имеет смысла, ведь все закончено и уже ничего нельзя изменить. И все же в вагоне я предалась мечтам о том, как сентиментальный Карстен, читая строки моего письма, будет орошать его слезами и, конечно, сохранит его, а не выкинет в корзину для мусора. А в старости, доставая его из укромного ящика, будет перечитывать и снова плакать о том, что никто и никогда не любил его так, как эта странная женщина из России… Я гнала прочь мысли о том, что уже через месяц-другой он просто забудет обо мне. Нам всем хочется думать, что мы оставили неизгладимый след в душе и сердцах наших бывших. Память, которую мы оставляем о себе в других людях, придаёт смысл нашему существованию.
В Ильцене я сразу побежала в корпус к фрау Катце. Я уже знала, что ученики, да и учителя между собой называют её «наша мама» – с такой теплотой и вниманием она относилась к каждому своему студенту. Ещё одно переживание по поводу того, что мне предстоит уехать через три дня, отплатив этой женщине чёрной неблагодарностью за участие, которое она проявила ко мне. Сегодня я должна была сдать ей мой проездной билет за прошлую неделю. Йенс десять раз перед отъездом напомнил мне, чтобы я не забыла это сделать, так как хотел вернуть деньги, потраченные на билет. Кабинет фрау Катце был закрыт, но, когда я вышла на улицу, я увидела подъехавший чёрный мерседес, за рулём которого она сидела. Я дождалась, пока она выйдет из машины, и протянула ей билет.
– Здравствуйте, Эмма. Это мой билет за прошлую неделю. Муж сказал, что я должна отдать его вам.
– О… – она повертела билет в руках. – Не могли бы вы зайти ко мне сегодня после занятий? Билет можете оставить у меня. Мне нужно уладить кое-какие формальности по оплате.