Через две недели новости пестрели трагичными сообщениями: в Египте разбился самолет с российскими туристами. Сотни людей потеряли близких. На фоне смерти все остальные проблемы выглядели абсолютно решаемыми, а наша ссора не стоила и выеденного яйца. Я не сомневалась, что Матвей видел новости и тоже переосмыслил произошедшее. Мы живы, мы любим друг друга, всё можно исправить. Я отправила ему голосовое с извинениями, сказала, что скучаю и как глупо ссориться, когда жизнь может в любой момент оборваться. Умоляла поговорить со мной.
Но он даже не прослушал.
Горе и скорбь стали моими постоянными спутниками. Я старалась не смотреть лишний раз на себя в зеркало. Отчасти, мне было все равно. Отчасти, внимательный взгляд самой себе в глаза ворошил воспоминания, и меня накрывало чувство собственной никчемности и бесполезности, убивая остатки желания жить. Любые прикосновения к коже тоже причиняли боль.
Если накануне не засыпала в слезах, то утром получалось накраситься на работу. Я выполняла бесполезный ритуал на автомате для соблюдения социальных условностей. Настроение не менялось неделями: нет такой косметики, которая нарисует счастье и блеск в глазах.
– Машенька, не делай такое несчастное лицо, – взмолилась мама, провожая меня как-то утром. Я не знаю, каково им было наблюдать за мной в таком состоянии. Всю жизнь они оберегали меня от любых проблем, несчастий и неприятия миром, но оказались бессильны перед предательством. Возможно, не защищай они меня так от всего подряд в юности, я бы получила опыт разбитого сердца и отвержения раньше, но в силу подросткового возраста перенесла бы это легче. Но в двадцать шесть лет я на полной скорости влетела в бетонную стену.
– У меня нет другого лица, мам, – хотелось добавить: «Не нравится – не смотри», но сдержалась. У меня не было сил, чтобы выглядеть менее несчастной для того, чтобы кому-то стало удобнее. Я не сомневалась, что никогда не соберу своё сердце обратно, и проживу так всю жизнь.
Слезы стали обычным делом. Я не представляла, что можно столько плакать. Однажды полтора часа без перерыва ревела в папиных объятиях. Грудь разрывалась от боли, хотелось кричать, но я не могла. Несмотря на крепкие руки папы не было такой силы, которая могла бы меня успокоить. Остатками сознания удивлялась, как физиологически возможно столько плакать, не останавливаясь даже на пару секунд. Только из-за боли в животе этот водопад прекращался – мышцы болели от такого напряжения, давили на желудок и провоцировали рвоту.
Каждый вечер я ложилась спать с надеждой никогда не проснуться. Чтобы ночью у меня остановилось сердце. Не понимала, почему оно продолжало биться. Боль в груди физически ощущалась больше всего моего тела, и я не понимала, как организм это переносит, почему он продолжает функционировать.
Мысли о Матвее, надежды, воспоминания – последнее, о чем я думала перед сном и первое, что приходило на ум с утра. Посередине сон, спасительная кома, в которой ничего не происходило, я ничего не чувствовала, но там я могла быть с ним, если он приснится. Но просыпаться после таких снов было ещё сложнее. Часто я переворачивалась на другой бок и снова закрывала глаза. Мне было всего двадцать шесть, и я не видела никакого смысла впереди. Казалось, эта дыра в груди, невидимая взгляду, но раздирающе болезненная внутри, никогда не затянется. Не верила, что буду снова улыбаться, радоваться и смеяться. И уж точно больше никогда не полюблю, никому не поверю и не подпущу к себе. Без любви жить проще, всё равно для неё в моем сердце не было места. Душа болела от предательства и вранья. От невозможности разделить эти эмоции и переживания с ним, потому что он и был причиной всего. Чувство брошенности и покинутости сопровождало меня тенью и отравляло сознание. Я чувствовала себя никому не нужной. Себе я была не нужна тем более. Не получалось не думать, что никто не полюбит меня так, как он. Я не сомневалась, что проведу всю жизнь в одиночестве.
Каждый день, каждую минуту в голове стучали вопросы. Почему он так со мной поступил? Не понимала его мотивов. Казалось, человека абсолютно подменили. Мой Матвей не мог быть таким жестоким. Как он справляется без меня? Я знала, что и ему не легче.
Я чувствовала себя обманутой, наказанной несоразмерно проступку. Как будто котенка принесли в новый дом, показали игрушки, окружили заботой и любовью, но стоило написать на любимый хозяйский диван, как пушистый комочек тут же выбросили на улицу.