— Все зависит от того, что ты найдешь в нужных книгах.
Мы опять вернулись к моим обязанностям.
— Эйден, что ты изучаешь? Что именно я буду искать?
— Ты будешь только переводить. Искать буду я.
— Ты представляешь, сколько времени займет перевод одной книги? А тебе наверняка понадобится больше. Ты же знаешь, по какому принципу пишутся научные работы. Из всей воды можно выжать тонюсенькую методичку, где все будет по сути. Если
я буду знать, что искать, тебе же самому будет удобнее.
Он поморщился.
— Надо что-то делать с твоей лексикой. Но я тебя понял. Надеюсь, и ты меня поймешь. Но это завтра, сегодня уже поздно для лекций.
Следующие четыре дня были неотличимы друг от друга. Эйден с самого утра уходил на занятия, к обеду приносил полную корзину еды и все новые и новые книги. Они громоздились уже везде, так же как и мои записи. Совершенно неудобная система свитков меня доконала на второй же день, и я выпросила у Эйдена нож, нитку с иголкой и чистые свитки. Непонятно, почему в мире, где уже открыто книгопечатание, до сих пор не изобрели обычные тетради. Я, как могла, сделала себе блокнот. Теперь хотя бы писать стало удобнее. Чернила и перо все еще оставляли кучу помарок, но мне было плевать. Главное, что я сама могла разобраться в своих записях. После короткого перерыва Эйден вновь исчезал за дверью, а я продолжала погружаться в особенности этого мира. Когда больше не могла впитывать новую информацию, делала перерыв на еду и бралась за латынь. Это занятие поначалу шло со скрипом, но мало-помалу я выработала удобный способ: вместо полного перевода каждого предложения сперва прочитывала абзац целиком и конспектировала содержание. Получалось что-то вроде шпаргалок, которыми мы пользовались еще на втором курсе.
Когда я повторила вопрос касательно темы перевода, Эйден замялся. То ли сам не мог сказать, что именно он хочет найти, то ли боялся, что я не пойму. Впрочем, «замялся» плохо подходило ему. Он просто все с таким же невозмутимым видом взял паузу и около минуты сверлил меня взглядом.
— Кровь. Все, что может быть связано с кровью: рецепты, поверья, легенды. Особенно обращай внимание на магию, замешанную на крови. Алхимия, проклятья, опыты на людях.
Я похолодела. Так ли безопасно находиться рядом с Эйденом? Учитывая, как высоко здесь ценится кровь таких, как я. Кто знает, на какую тему он будет защищать свою выпускную работу.
— Не беспокойся. Ценность твоей крови была обнаружена гораздо позже. Вряд ли ты найдешь в этих книгах что-то, что могло бы касаться тебя напрямую. Мне всего лишь нужно знать истоки. Возможности. И если, в самом крайнем случае, мне понадобится кровь попаданки, я знаю куда более простой способ достать ее, чем вскрывать тебе вены.
— Почему у вас не изучают латынь, если на ней написано столько книг?
Я поспешила сменить тему, а то от слов про вены в горле встал неприятный комок. Эйден пожал плечами.
— Это мертвый язык. В нашем мире ею сейчас владеют не больше десятка человек. И они слишком дорожат своими привилегиями, чтобы учить других. Книги есть, а читать их некому. А вот откуда ты ее знаешь? Латынь жива в вашем мире?
Я покачала головой.
— Мы учим ее в университете. Хотя все книги уже давно переведены.
Его брови на секунду взметнулись вверх. Надо же, я смогла его удивить.
— Значит, у тебя есть образование. Похвально. Сколько же тебе лет?
— Двадцать. Как и тебе, примерно?
— Двадцать три. Академия принимает учеников исключительно старше семнадцати лет. Значит, в вашем мире все могут читать на латыни?
— Нет, только историки, филологи, юристы и медики. И то не все.
— Медики — это от медицины? То есть целители?
Я кивнула.
— Юристы и филологи?
— Первые занимаются судебными спорами. Вторые изучают язык и литературу.
Он хмыкнул.
— Довольно бесполезные знания. Языку учат с ранних лет, для чего тратить время на это в университете?
— Чтобы уметь читать на латыни! — с вызовом заявила я.
Я и сама считала, что филологический факультет выпускает не таких ценных и востребованных сейчас специалистов, как технические факультеты, но его презрительный тон меня возмутил.
— То есть ты из филологов. Ясно.
Он вернулся к своим занятиям, а я вновь уткнулась в книгу. Внутри кипела обида, хоть я и понимала, что обижаться особо не на что. Я выбрала филфак в том числе по причине «легче поступить». На первом месте стояла любовь к чтению, на втором — не такой высокий конкурс, как на престижных факультетах, и только на третьем — желание в будущем связать свою жизнь с окололитературной темой. Стать журналистом или работать в издательстве.
В семнадцать лет сложно однозначно сказать, кем ты хочешь быть. Порой люди и в тридцать, и в сорок лет с трудом отвечают на этот вопрос, что уж говорить о вчерашних школьниках.
На пятый день моего пребывания в добровольно-принудительном заточении Эйден вернулся в комнату буквально через час после ухода. Я только-только взялась за чтение основ этикета, как дверь приоткрылась и мой сосед проскользнул
в комнату, моментально заперев дверь за собой.
— Ты рано.
