– Завтра будут опубликованы имена лауреатов Сталинской премии, – начал вождь. – Художник получит Сталинскую премию, балет получит Сталинскую премию, все получат Сталинскую премию, а театр не получит Сталинскую премию. Деятели советского театра вправе спросить: почему товарищ Сталин их обидел? Почему всем остальным деятелям советского искусства он Сталинские премии дал, а им не дал? Что вы предлагаете ответить на это товарищу Сталину? – Он поднял глаза на Фадеева.
Фадеев понял, что с ним покончено, и сразу же стал вялым и равнодушным. Было даже неясно, слышит он Сталина или нет.
– С другой стороны, мы не можем давать премии тому, что мы не читали, что мы не видели или тому, что мы не слышали. Так что предлагает Комитет по Сталинским премиям? – опять вопросил Иосиф Виссарионович.
– Товарищ Сталин! – подал голос начальник Главного управления театров. – Я готов через час показать спектакль здесь, в Кремле… или в самом Театре Ленинского комсомола.
Сталин молча смотрел на выскочку.
– Никогда не беритесь, товарищ Кононыхин, за невыполнимые сроки! – внушительно сказал он. – Через полтора часа мы будем смотреть спектакль. Здесь!
– Мне понадобится помощь, – попросил Кононыхин.
– Вам будет оказана помощь, – пообещал Сталин.
Народный комиссар внутренних дел Берия встал со своего места.
В дверь ломились. Ничего не понимающая спросонья тетя Наталья отодвинула задвижки и засовы и сразу же закричала. В квартиру ввалилось человек десять военных.
– Где товарищ Коврова? – спросил главный из них.
Тетя Наталья продолжала кричать, пока один из военных не зажал ей рот.
– Где товарищ Коврова? – повторил свой вопрос военный.
Тетка молча показала. В коридор выбежала тетя Надежда, ей тоже зажали рот. Проснулся и заплакал Толик.
Галина уже сидела в кровати, когда в спальню вошел старший военный.
– Товарищ Коврова? – отдал он честь. – Собирайтесь. Вот предписание, – и он показал ей, не отдавая, какую-то бумагу.
– Могу я с сыном попрощаться? – хриплым со сна голосом попросила Галина.
– Не надо, – порекомендовал военный. – Вы, главное, собирайтесь быстрее.
– Одеться я могу? – задала последний вопрос Галина.
– Можете, – разрешил военный, – но особо не одевайтесь.
Таисию взяли из комнаты родителей. Там энкавэдэшникам пришлось долго отдирать от нее впавшую в неостановимую истерику мать. Отец пытался за это время собрать в сумку хоть какие-то теплые вещи дочери и еду. Так ее и увели – с сумкой, набитой теплыми свитерами, над которыми торчал кочан свежей капусты.
Актер-трагик в честь выходного дня был мертвецки пьян. Потому чекистам пришлось поливать его холодной водой из ведер и тереть уши, чтобы он пришел в себя.
Когда приехали в общежитие, где жила Галина недоброжелательница Зинка, то никаких задержек не случилось. Зинка была одета в ватник и в сапоги. За спиной висел туго уложенный заранее рюкзачок.
– Я готова! – почти радостно сообщила она чекистам.
– Ну и правильно, – одобрил старший наряда.
– Это ведь Галька Коврова на меня написала? – пыталась выяснить у старшего Сазонтьева, покидая комнату, но старший только несильно подтолкнул ее к выходу.
И Сазонтьева поняла, что ответа не будет.
В это же время грузовики, груженные элементами декораций и реквизитом, отъезжали от театра.
Старший группы ногой выломал дверь Мишиной комнаты, на которой висел хиленький навесной замок, и вошел внутрь. Обвел взглядом пепелище и вернулся обратно, в коридор коммуналки, где по стенам были выстроены все ее обитатели.
– Ну, рассказывай. Только быстро. Где они? – вопросил он у старухи, жившей прямо за стенкой Мишиной комнаты.
В Кремле был не то что театрик, а, скорее, небольшая сцена, на которой иногда выступал «самодеятельный» ансамбль песни и пляски отдельного полка НКВД, охранявшего Кремль.
Рабочие театра и солдаты отдельного полка натягивали занавес и заканчивали сколачивать декорацию. В соседней с залом комнате заплаканные гримерши раскладывали на столах принадлежности своей профессии. В углу жался оркестр.
Все актеры, занятые в спектакле, были в сборе. Почти все в пальто, накинутых на пижамы и ночные рубашки, в домашних тапочках. Один молодой актер, игравший эпизодическую роль, был заметно избит. Им занимался врач. Актер-трагик держал холодную металлическую кружку у своего пунцового уха.
– Что случилось? Почему такая спешка? – срывающимся голосом спрашивал белый как полотно Арсеньев у начальника Главного управления театров.
– Успокойтесь, товарищи! – так же шепотом отвечал начальник. – Я сейчас все объясню!
Он сделал долгую паузу, смотря поочередно в глаза всем актерам.
– Так надо! Понятно? Грим-костюм – десять минут! Через пятнадцать минут после грима и одевания – начало спектакля! Выполнять!
Заседание комитета тем временем продолжалось. Рассматривался претендент на Сталинскую премию в области архитектуры. Потому на том месте, где недавно стояло полотно «Товарищ Сталин на крейсере “Червона Украина”», теперь стояли планшеты с чертежами и макеты комплекса правительственных зданий в городе Куйбышеве.
