Галина смотрела куда-то мимо него. Туманов терпеливо ждал, боясь даже отхлебнуть чая.
Галина вздохнула:
– Ладно. Идите вымойтесь. От вас гарью несет.
– Наверное, мне лучше уйти? – попросился Туманов.
Галина молча смотрела на него. Кирилл замер.
– Что же мне делать с вами? – спросила Галина.
Туманов не успел ответить: «Что хотите – только сделайте!»
В коридоре заплакал ребенок. Галина вышла из комнаты.
– Опять подслушивали? – горестно спросила она, входя в кухню.
– Ну а если и так? – обиделась тетя Наташа. – Ты же нам ничего не рассказываешь.
– А мы тебе не чужие, – поддержала сестру тетя Надежда, разогревавшая молочную смесь. – Могли бы посоветовать, как поступить.
– Как мне поступить? – спросила Галина у маленького Толика, которого она взяла из рук тетушки.
Толик улыбнулся и принялся хватать маму за щеки.
– Он чем занимается? – пользуясь моментом, спросила тетя Наталья.
– Пьесы пишет, в газете работает, – ответила Галина, разглядывая сына.
– Положение у него есть? – задала основной вопрос тетя Наталья.
– Пока нет, – Галина стала укачивать сына, и было видно, что она давно не укачивала ребенка и что нехитрый этот процесс нравился и ей, и ее маленькому сыну. – Нет у него положения.
– Тогда пускай сначала положение завоюет, а уж потом клинья подбивает, – рассудительно решила тетка Наталья. – Тебе сейчас нельзя ухажера без положения. А что у него сгорело-то?
– Комната, – ответила Галина.
Тетушки разом бросили свои занятия.
– Так он что… к нам жить пришел? – поразилась тетя Надежда. – Час от часу не легче!
– Ему идти некуда, – ответила Галина. – Комната сгорела, с женой он развелся.
– Ох! – села на табуретку тетя Наталья. – Галя, подумай хорошенько!
– О чем я должна думать? – удивилась Галина. – Я думаю, кем мы станем?
Она опять всмотрелась в лицо сына:
– Летчиком? Как папка? Как папка? Хотя, когда ты подрастешь, самолеты будут такие простые и надежные, что разбиваться не будут и каждый сможет на них летать! И все будут летчиками! А когда все – это неинтересно.
Тетушки переглянулись.
– Тогда ты станешь актером, как мама! – продолжила Галина.
– Упаси Господь! – пробурчала тетя Наталья. – Видели мы…
– Может, к этому времени и актеры будут другие, и театры… все будут радоваться чужой удаче и любить друг друга! – фантазировала Галина – Ты станешь известным! Тебя будут любить все девушки страны, как Ивана Козловского! Или как Николая Симонова! И ты ни от кого не будешь зависеть! Ни от кого! Только от себя! Такое вот будет счастье! – И Галина поцеловала успевшего заснуть сына.
– Пускай он лучше инженером станет или врачом, – принимая ребенка, пожелала тетя Наталья. – И надежно, и без пьянок. Ну что… остается твой пьесук?
– Кто? – не поняла Галина.
– Пьесук. Он же пьесы пишет, ты сказала, – пояснила тетя Наталья.
– Пьесы пишет драматург, – поправила тетушку Галя. – Ему надо полотенце и халат какой-нибудь. И вещи постирать. А постелим ему в большой комнате.
Галина вошла в комнату.
Кресло, на котором сидел Туманов, было пусто.
Рядом, на столике, стоял стакан с недопитым чаем.
– Можете не стелить! – крикнула Галина в коридор.
Она взяла стакан в тяжелом подстаканнике, осмотрелась в поисках оставленных им вещей и, не найдя таковых, почему-то печально сказала:
– Ты вернешься.
– Отвергли! – обрадовался Миша. – Выгнали погорельца! Спирт пить будешь?
– Давай, – согласился Туманов.
Миша отодвинул в сторону кюветы с проявителями и закрепляющими растворами, включил нормальный свет взамен красного, необходимого для фотопечати.
Это была редакционная фотолаборатория, в которой Миша нашел временный приют.
– Чего печатаешь? – равнодушно поинтересовался Туманов.
– Репортаж о женской тракторной бригаде! Во… смотри, какие девахи! В кадр не влезают! Каждая может трактор поднять! – Миша, гордясь, сунул Туманову еще сырые фотографии. – Рубенс!
Туманов нехотя взял пачку фотографий. Посмотрел.
– И в какую газету ты хочешь это отдать? – спросил он.
– В «Огонек», на обложку! – Миша взял из рук равнодушного друга фотографии. Здоровенная девица с пышными формами стояла на берегу реки вполоборота к объективу, совершенно голая, видимо, после купания, выжимая мускулистыми руками большие темные трусы.
– Кустодиев! – восторгался своей работой Миша. – Спать будешь на диване, – показал он старый, в грубых заплатах, кожаный диван.
– А ты где? – устало поинтересовался Туманов.
– На проявочной машине, – теперь Миша показал на странную установку, похожую одновременно и на конвейер, и на рентгеновский аппарат.
У Туманова не было сил даже возразить из приличия.
Миша разлил по стаканам спирт, залил его кипятком, прикрыл стаканы двумя листами фотобумаги, чтобы смесь не испарялась.
– Ты ее стихами не возьмешь! – доброжелательно втолковывал другу захмелевший Миша. – И не та она женщина!
– Она та женщина! – не согласился с ним мрачный Туманов. – Это я не тот поэт!
– Не соглашусь с тобой! – не согласился Миша. – Вот Александр Сергеевич вообще был даже не поэт, а «солнце русской поэзии»! И чего? Взял он своими стихами Наталью Гончарову?
Туманов молчал.
