– Испанец другом ее мужа покойного был. Он обратно в Испанию уехал. После того как Коврова его бросила, – гордясь своей информированностью, продолжала рассказывать Валерия Геннадьевна. – Потом, говорят, актер молодой был… но недолго. Он из-за нее жизнь самоубийством покончил. Мне об этом Люба Соколова рассказывала…
– Кто рассказывал? – опять высунула голову слушательница.
– Таня! – возмутилась Валерия Геннадьевна. – Ты или слушай, или сиди под колпаком. Невозможно же так!
Валерия Геннадьевна некоторое время молчала, успокаиваясь, а затем продолжала:
– Потом еще были всякие разные. Но про них даже рассказывать неинтересно. Так… мелочь всякая… однодневки. Но Сталину все докладывали и про всех! Ну, он и решил, что терпеть больше нельзя! Мыслимое ли дело! Вдова Героя Советского Союза! Примером должна быть! А она… – рассказчица махнула рукой. – А тут как раз последний под руку подвернулся… драматург. Он для нее пьесу написал. Господи! Как фамилия-то его? Ну, не важно. Потом вспомню! Он, значит, в нее влюбился. Несчастный. Жену с ребенком бросил и пьесу для нее написал! Про пьесу я говорила…
– А вы его видели? – заинтересовалась Лидочка.
– Кого? Драматурга? Видела, – подтвердила Валерия Геннадьевна. – На премьере этой пьесы и видела.
– Ну и как он? – замерла Лидочка.
– Хорош, – коротко одобрила Валерия Геннадьевна. – Чего у Гальки не отнять, так это вкуса! Мужики у нее все как на подбор! Хорошее лицо… удлиненное. Статный. Глаза такие… с восточнинкой. Порода чувствуется!
– А товарищ Сталин? Он что? – вернула рассказчицу к началу повествования Лидочка.
– А товарищ Сталин приказал ей за драматурга, Туманов его фамилия! Я вспомнила! Замуж выйти! И сказал, что это последнее ее приключение. Больше не будет. А в приданое две Сталинских премии дал… ему третьей, а ей второй степени… и дом в Гаграх.
Лазарь Семенович внимательно слушал рассказчицу.
– Вот ведь как случается! – вздохнула Лидочка. – Попробуй я хоть один роман закрутить, так мужа сразу же из партии и куда-нибудь за Урал… мартеном[60] руководить. А меня – на ткацкую фабрику. На переодевание. А ей – Сталинскую премию!
– Ковровой не за это премию дали, – веско сказала Валерия Геннадьевна, – а за исполнение главной роли в спектакле! Вы, милая, думайте иногда своей крашеной головкой, что говорите!
Лидочка поняла, что сказала что-то не то:
– Ой, я не так выразилась. Простите!
В парикмахерской воцарилась тягостная пауза.
Для Лидочки молчание вообще было невыносимым, тем более сейчас, и она решила как-то исправить оплошность:
– А вы для чего прическу делаете, Валерия Геннадьевна? – с искательной улыбкой спросила она.
– Сегодня в Кремле прием по поводу вручения Сталинских премий, – с достоинством пояснила Валерия Геннадьевна. – Нас с мужем пригласили. А вы идете с мужем в Кремль?
– Нет, – пискнула уничтоженная Лидочка.
Валерия Геннадьевна с удовлетворением кивнула, как бы говоря сама себе: «А кто бы сомневался!»
Прием проходил в уже знакомом Галине зале Большого Кремлевского дворца.
Здесь был собран весь цвет советской культуры: значительные, с романтически зачесанными назад гривами волос, писатели, известные актеры, растерянные художники, несколько народных ансамблей песни и пляски в национальных костюмах, пожилые академики с хрестоматийными седыми, «клинышком», бородками и в академических, черного шелка, ермолках, холодно-отстраненные от всех композиторы-симфонисты и суетливые композиторы-песенники и, конечно же, политбюро в полном составе.
Лауреаты принимали поздравления, рассматривали дипломы в папках из бордового дерматина и ждали выступления главного виновника торжества – Иосифа Виссарионовича Сталина. Галина и Туманов стояли рядом. Все смотрели на них, как будто сегодня они были единственными, кто получил премии.
Галине почудилось, что это похоже на официальную свадьбу, и все в этом огромном зале были приглашены на нее.
Вождь, как всегда, появился незаметно. Пошли по залу официанты, разнося шампанское.
Стало тихо.
И только выпивший Пырьев в запарке спора не почувствовал всеобщего напряжения и продолжал возмущенно выговаривать своему испуганному соседу, который молча искал глазами помощи у окружавших его людей.
– Это прямо почин[61] какой-то! – возмущался Пырьев. – Дадим каждому писателю по киноактрисе! У Сашки Фадеева – Ангелина Степанова, у Горбатова – Танька Окуневская, вон, этот… – Пырьев кивнул в сторону Туманова, – еще писать не начал, а уже…
Пырьева наконец-то дернули за рукав. Он удивленно оглянулся. Увидел взгляд Сталина, устремленный на него, пугливо прикрыл рот ладошкой и пробормотал:
– Извиняйте, Иосиф Виссарионович.
Сталин отвернулся от Пырьева, приподнял бокал с вином и изрек:
– За многонациональное советское искусство! За нашу передовую науку! За деятелей советского искусства и советских ученых!
Приглашенные выпили и, примостив бокалы кто на пол, кто на подоконники, дружно зааплодировали. Побежали по залу курьеры, приглашая избранных для разговора с вождем.
