Толик бегал по мелководью под надзором томящихся в тени матерчатых зонтиков тетушек. «Отдыхающие» – так официально назывались советские граждане, приехавшие на юг, – чинно прогуливались по набережной. Разомлевшие от жары и безделья молодожены сидели на террасе ресторана, бездумно глядя в море.
– Какая жара, – с ненавистью сказала Галина. – Нет, здесь жить невозможно.
– Здесь бывает терпимо. Просто сейчас не сезон, – примиряюще сказал Туманов.
– Здесь не может быть терпимо! – возразила Галина. – Здесь превращаешься в животное. Ничего не хочется… даже есть. Давай в Москву вернемся?
– Мы здесь всего пять дней, – удивился Кирилл.
– Все равно. Надоело, – решительно сказала Галина.
– А Толик? А тетушки? – сопротивлялся Туманов.
– Они пускай остаются. Им здесь хорошо. А мне плохо, – настаивала на своем Галина.
В одноцветном знойном небе повис самолетик. Звук от его мотора приходил с опозданием. На небе не было ни облачка, и потому было полное ощущение, что самолетик не летит, а стоит на одном месте.
– Кораблей нет, – удивилась Галина. – Вчера были, а сегодня нет.
– В порты ушли… ночью, – предположил Туманов. Он осторожно посмотрел на Галю и все-таки спросил: – но ты же ездила сюда отдыхать с Ковровым.
Галина насмешливо посмотрела на него и игриво ответила:
– Ездила. И не раз.
– С ним было терпимо?
– С ним я была счастлива! – снисходительно возразила Галина.
– А со мной? – спросил Туманов.
– А с тобой мне хорошо, – пожалела его Коврова.
– Галя, ты меня любишь? – вырвалось у Туманова.
Коврова долго смотрела на него. Потом ответила:
– Да. Я люблю тебя. Не мучайся… люблю.
И от того, как были произнесены эти слова, у Туманова возникло ощущение, что говорила она не ему, а себе. В порядке самовнушения.
На бульваре среди курортников образовалось какое-то движение, пробежал полный человек в украинской рубашке и в соломенном «брыле»…[62] за ним – еще несколько мужчин. Со скамейки поднялась компания, вкушавшая мороженое, и поспешила вслед за остальными.
На террасу вошел официант с двумя пакетами муки, прошел за стойку и отдал муку пожилому повару, готовившему хинкали.
– Анзори! Война началась! – объявил официант по-грузински, радуясь тому, что он первым узнал такую новость.
– Кто тебе сказал? – удивился повар, тоже по-грузински.
– Люди. Отдыхающие. Сейчас по радио объявили.
– А с кем? – спросил Анзори, не переставая ловко лепить хинкалины.
– С немцами, – радовался своей полезности официант.
– Опять? – удивился повар.
– Товарищ! – позвал официанта Туманов. – Можно вас?
– Что желаем? – подбежал к ним официант.
– Ты будешь что-нибудь? – спросил Туманов у Галины.
Галина покачала головой.
– Принесите мне лимонаду, – попросил Туманов, раскуривая трубку.
– Война началась! – сообщил официант.
– Когда? – подавился дымом Туманов.
– Сегодня! Рано утром! Немцы на нас напали! – радовался официант. – Больше ничего не будете?
– Нет, – мотнул головой Туманов.
– Ты поедешь на войну? – спросила Галина.
– Наверное, – пожал плечами Туманов. – Я же военный корреспондент.
– Это надолго? – встревожилась Галина.
– Не знаю. Надеюсь, что нет. Надо в Москву звонить. – Он встал из-за стола, спустился с террасы на пляж, разделся и поплыл в море.
Белорусский вокзал был оцеплен, впрочем, как и все вокзалы Москвы в это время. Внутрь вокзала и на платформы пускали только маршевые батальоны и военных, да и тех только по особым пропускам. Провожающих и просто гражданских, пытавшихся выехать из Москвы, было столько, что на площади перед вокзалом было остановлено движение транспорта. Цепь стрелков НКВД с трудом сдерживала натиск вопящей толпы.
В Москве уже несколько дней шел призыв резервистов. Пройдет всего десять дней, и в городе начнут формировать народное ополчение. А пока к вокзалу подходили колонны солидных сорокалетних мужчин самой что ни на есть пролетарской наружности, одетых в новую, не всегда по размеру подходящую форму. Позади колонн ехали грузовики, нагруженные чемоданами и вещмешками – личными вещами отправлявшихся на фронт.
Миша сидел на большом чемодане недалеко от контрольно-пропускного пункта и меланхолически жевал купленные пирожки, запивая их ситро из бутылки. И пирожки, и лимонад еще свободно продавались. Было очень жарко. Миша поминутно вытирал свою толстую шею насквозь мокрым носовым платком.
Мимо пробежал пожилой красноармеец с огромным медным чайником. Вернулся. Задыхаясь от быстрого бега, спросил:
– Товарищ! Подскажи, где кипятком можно разжиться?
Миша рассеянно посмотрел по сторонам, пытаясь определить, где же в этом хаосе может быть титан с кипятком.
– Может, на вокзале? – предположил он.
– Так не пускают же на вокзал! – в отчаянии пояснил красноармеец.
Миша пожал плечами.
Красноармеец махнул рукой и побежал дальше – искать.
– Как в Гражданскую, – пробормотал Миша.
Рядом зачем-то стоял военный оркестр. Музыканты изнывали от жары и завистливо посматривали на Мишу и его лимонад.
