— ...а я после всего этого, естественно, нажрался — и в аэропорт! — Гриня заговорил. — Хорошо хоть не из Дели, а из Бомбея летел — стража там вся схвачена у меня! В самолете еще врезал. Заснул. А мысль одна башку сверлит — как меня без документов вообще родная граница встретит? В поту, честно, спал! К счастью — удачно получилось: Шереметьево не принимало, в Быково сели, где вообще пограничной проверки нет!
Я смотрел на его отечное лицо... какой же властью обладает этот человек, способный поворачивать в воздухе самолеты, даже во сне?!
— ...все... сгорела жизнь! — скорбно произнес он.
Мы зарыдали.
— ...ну... примешь Светку? — вдруг глянул на меня абсолютно трезвый его глаз. — Очиститься хочу! Старую шкуру сбросить!
...и отдать, значит, мне?
— ...пойми — не могу я спокойно по земле ходить, когда знаю, что она... там! — произнес он.
— ...а сам ты куда?
— ...в монастырь, — еле слышно произнес он.
— Куда-а?
— В монастырь, — еще тише проговорил он.
— ...в мужской?
— Разумеется!
— ...А может — вам в совместный какой, вместе со Светкой?
— Хватит грязи! — вскричал он.
— Ну все! Давай называть вещи своими именами! — сказал я.
— Давай!
— Стол!
— Стул!
— Шкаф!
— Муха!
Вскоре назвали все — мало вещей, в унынии затихли.
— Ну давай — поглядим друг другу в глаза!
Долго пытались это сделать, но не смогли. Стали рыдать. Вошла жена, плюнула и снова ушла.
Снова пели песни о загубленной жизни, потом я вдруг встрепенулся, подумал: «А моя-то жизнь почему же загублена? С чего это я?» — но после глянул на него, сообразил: ну ясно, если он здесь — тогда точно загублена, можно не сумлеваться!.. Снова запел.
Так, продолжая петь, он поднялся, оба тюка на плечи взвалил, простиранное в пакет запихал, и с затихающим пением удалился.
Но тревога осталась... Теперь, стало быть, Светку ждать? И есть ли она та самая Утя, — или забота о той еще впереди? Вот проблема.
Ясным солнечным утром из медицинской машины вышла Светка, вошла в парадную, раздался звонок.
— ...А эта сволочь где?
Я молча пожал плечами.
— С тобой, что ли, прикажешь куковать?!
— Ну... со мной... и с моей, наверное, женой.
...если она, конечно, вернется, — подумал я.
— Если она, конечно, вернется! — язвительно усмехнувшись, проговорила гостья.
Сходу узнал ее: только-только приоткрыла свою пасть, как сразу же оттуда высунулась ядовитая змея!
Я смотрел на нее и думал: может, и правильно распался их союз? Ведь никогда особо светлого впечатления он и не производил — всегда какой-то фальшью отдавал! Помню — в период их наибольшей, как бы романтической, любви она называла Гриньку возвышенно — Грин! «Слушай, Грин, а ты помнишь?..» «Скажи, как ты думаешь, Грин?». Уже тогда меня этой фальшью, как вонью, с ног сшибало: какой он, к чертовой матери, Грин?
Но оказалось — это я сразу понял — общего у них много больше, чем разного.
И тут — сунулась в ванную, и моментально увидела гринькину забытую на сушильной веревке рваную портянку, и сходу:
— Почему это у тебя висит? Присвоить хотел?
...ну просто каждое слово ее — шедевр! Конечно, долгими зимними вечерами мечтал лишь об одном — завладеть его портянкою!
Да — похожи друг на друга!
Тут же злобную историю стала рассказывать — как в их палату (от чего их там лечили — забыла сказать) администрация больницы пыталась постороннюю всунуть — больную гепатитом.
— ... так... ну и что же? — устало говорю.
— А ты не понимаешь? — губы поджав, с достоинством говорит. — Разобрались с этой самозванкой — добились у главврача, что ее не только из нашей палаты — вообще из больницы вытурили!
Поинтересовался: куда?
— А это уж не наше дело!
Из гордых ее рассказов я понял, что она, оказывается, не в обычном дурдоме была, а в привилегированном!.. Большая удача!
Так, — думаю я, — и меня постепенно вытурит: для чего я ей?
Но пока еще, для первого дня, прямую лобовую атаку не решилась вести — пока что косвенный выбрала путь — ласкать вдруг начала нашего кобелечка:
— Бедный, бедный песик! С тобой не занимаются, с тобой никто не разговаривает... какие они нехорошие, да? Я поняла, что ты шепнул мне на ушко!
Это уже ближе к ее программе: песик — прелесть, а остальные все — сволочи. Ну что ж, может, хоть песика помилует, когда нас со света начнет сживать?.. Ей, видите ли, песик шепчет на ушко то, чего не решается сказать нам!
Суровое существование!
А Гринькин следующий ход я уже с точностью до копейки заранее предвидел: показать, что его адские муки в миллион раз превышают мои!
Глубокой ночью, естественно, задребезжал телефон.
— ...алле... — еле слышное хрипение.
— ...слушаю, — проговорил я, — ...чего тебе?
— ...приходи...
— ...Ты где?
Я еще надеялся, что он не знает, где он, удастся отмучиться по телефону, и все — но он назвал адрес четко: Христопродавский переулок, дом два, флигель во дворе. Тьфу, черт! Выходит, надо ехать! Выходит — вместо моральных страданий предстоят физические!
Разобрался кое-как в ночи, добрался до его флигеля... вонючая лестница... чья-то довольно запущенная, но отдельная квартира... я пока еще к нему ехал, твердо решил: займу у него сто рублей, чтобы он знал, что такое настоящая дружба!
