Но оказалось — не до того: он первым делом должен был доказать, что ему значительно хуже, чем мне!
— Я негодяй!.. Негодяй!
Это мы уже слышали.
— Я у первого был!
Вот как?.. Это уже считается как бы интересным...
— Ну и что?
— Он меня лично оскорбил!
...причем это было сказано с оттенком гордости: «Лично оскорбил!»
— Ну и что?
Он изумленно посмотрел на меня: как «ну и что»?
Я посмотрел на него... Помню, когда-то мечтал я в его лице иметь приличного врага: причесывал, опохмелял. Все напрасно!
— Я негодяй, негодяй!
Я молчал. Он вдруг, как бы с отчаянием, распахнул холодильник, выхватил банку красной икры, долгое время со слезами на глазах смотрел на нее, потом воскликнул:
— Миллионы загубленных жизней!.. Нет, ты не будешь есть икру!.. Нет, буду!
Сам с собой подрался у холодильника. Я не выдержал, сказал:
— Советскую власть позоришь собой!
— Советская власть позору не боится! — надменно вымолвил, гордо застыл. Вдруг внезапно сорвался: — Утя! Где моя Утя?!
Я молчал. Та Утя, о которой я предполагал, вряд ли интересовала его — была другая!
Потом вдруг ударами — ых! ых! — начал молотить воздух, кого-то ненавидя. Видимо, это каратэ?
— Ты один только у меня!
...Это, видимо, я.
Потом ласково меня отшвырнул, вскочил на подоконник и рухнул со второго этажа на землю. Я испуганно высунулся вслед за ним: лежит абсолютно плашмя! Я еще надеялся, что это такое каратэ, но он не шевелился.
Я сбежал по гулкой лестнице вниз, подскочил к нему, перевернул. Внешне все вроде нормально — только в грязи.
— Уйди! — булькая, прохрипел.
Ну, хорошо. Сумел-таки доказать, что он страдает невыносимо, и все за это ему что-то должны. Ясно!
Я повернулся и пошел. Когда я только собирался к нему, в портфель бросил полкруга колбасы, но после, увидев его разносолы, решил не давать. Но он-таки почуял, и приподнявшись с земли, укусил колбасу через портфель. Я вырвался, ушел.
...Вспомнил — в начале моих литературных опытов он снова на моем пути оказался! Как-то зашел я в заведение, управляющее литературой... Кто стоит во главе этого мрачного убожества? Разумеется, он! Но поскольку уже тогда я кое-что из себя представлял, он поднялся из-за стола, троекратно, по-русски расцеловал. После того с любимыми своими подопечными, двумя писателями-земляками свел. Вернее, они были не совсем земляки: граница их сюжетов шла по реке, и если кто у кого воровал — рубились топорами нещадно на мосту. Дикие люди! Но Гриня почему-то с ними дружил. Потом, правда, обоих посадил, свидетелем выступил. Странная история... как, впрочем, все у него. Но получил повышение.
Меня он тоже курировал, отбрасывал мои страницы: «Бред, старик!» Примерно лет только через пять я оправился, понял вдруг: а зачем мне он? Лишнее препятствие — которых и так хватает! Давно пора это потерять!
Ну, он и сволочью тогда был! Помню, шли мы по улице с ним, и вдруг встретил я друга, только вышедшего из тюрьмы. Пока я говорил с ним, Гриня, как слепая лошадь, метался, даже воротник его поседел от ужаса! Ну, тип!
Но, ясное дело, я ошибался, считая, что жизнь закончена его. Это же Феникс! И история со Светкой — это так, лишь увертюрой была.
Мои друзья по институту примерно через месяц после этого вдруг предложили отметить годовщину выпуска. В Доме журналиста. Вот ужас. Известно, что нас годы не красят — но все же! Я самый первый уселся за стол, и потом только наблюдал ужас на лице вахтерши, как она пятилась, пока очередной мой друг в помещение заходил. Да-а-а...
Потом вдруг военные пошли толпой — но те в отдельный зал, банкетный, потом снова наши. Да-а-а...
Потом запоздавший военный подошел с лихими усами:
— Где тут саранча гуляет?
— Саранча?.. А! — понял я. — В том зале.
— Заходи! — лихо подмигнул.
Посидел я со своими, пошел к нему. Усатый поднял бокал:
— Полезно встретиться в бою, друг друга защищая, но лучше встретиться в пивной, друг друга угощая!
Я засмеялся. И среди военных, оказывается, веселые люди есть — зря их ругают! И тут я вдруг поперхнулся: справа от меня сидел Гриня — и при погонах уже, и при звездах! Я обомлел! Непонятно — то ли он так быстро этого достиг, то ли всегда имел форму, но не носил? Сухо кивнул. Но звезды — ерунда, главное, что рядом с ним сидела синеглазая прапорщица, прижавшись плечом!
— Богиня внутренних дел! — на ухо Грине шепнул.
Он сразу окаменел.
— Она Афган прошла! — было произнесено так, словно это он сам прошел Афган.
— ...поганенький ты мой! — растрепав его жидкую шевелюру, пропела она.
Как пояснил мне веселый усач, пропивались «калошные» — деньги, что ежегодно выдаются на обмундирование... Но можно ведь и в старом походить. Умно?
— Ты эту... мегеру старую... прописал? — сухо осведомился Гриня.
Я ошалел.
— А надо? — чуть слышно пролепетал я.
— Пора избавляться от лжи! — он гордо выпрямился.
Я смотрел на нашего Гриню... Силен! Говорят — кошка, падая с крыши, приземляется на четыре лапы, но Гриня, судя по прапорщице, приземлился на все восемь, а если считать Светку, забытую у меня — на все двенадцать!
— ...Утя? — с надеждой обратился я к прапорщице.
— Яся! — ответила она.
