Стал местную власть осуществлять. И тут как раз я ему подвернулся! Кого же жахнуть, как не лучшего друга, на ком свою отвратительность показать? Ну, ясное дело — на мне!
Дома у нас как раз потолок обвалился — дай, думаю, пойду, поваляюсь в ногах. К предыдущему богу я уже ходил по этому делу, минут сорок перед ним на коленях стоял, потом неожиданно почесался, сразу: «Вон отсюда!» Может, думаю, хоть друг не прогонит — все ж таки как-никак под моим именем карьеру сделал. Честно говоря, это потрясение было: после строгого коридора увидеть на солидной двери свою фамилию и инициалы. Слезы счастья хлынули — долго утирал. Наконец, вошел... Он меня вроде как не признал.
— Слушаю, — тухлым взглядом обдал. Выслушал. — ...А у Обортнева были? А страшком утвердил?
— А как же! — воскликнул я.
— Ваше заявление, пожалуйста! — сухо проговорил. Пробежал фамилию-имя-отчество. — Как?! — возмущенно закричал. — Ведь вы же месяц назад трехкомнатную получили на Невском, после капремонта — чего же вам еще?!
— ...я получил? — безвольно пробормотал.
— Ну а кто же? — гневно привстал. — Вот книга выдачи ордеров: ваша фамилия?!
А-а-а... ну ясно... моя... то есть — бывшая моя, теперешняя его — так что, согласно документации, это я теперь на Невском живу! Он — я! Я — он! Великолепно!
Пока что я дыхание переводил, в кабинет к нему врачиха в белом халате вошла, принесла на выбор ему раздвигающийся веер зубов, разных оттенков — дабы точный оттенок к его пасти подобрать. Смотрел я, смотрел, потом как жахну по этим зубам!
— Извините, — проговорил. И выбежал.
Потом вдруг на вокзале обнаружил себя: вместо двушки в автомат таблетку валидола пытался всунуть. Взял себя в руки, аккуратно позвонил.
— Ну, чего звонишь? — весело жена в трубку говорит. — У идиота этого был?
Молча я кивнул, но она почувствовала.
— И как?
— ...По зубам врезал ему!
— Пр-равильно! — проговорила жена.
После этого он снова унесся неизвестно куда... перед этим, правда, совершил изящный маневр — пристроил любимую свою Свету в сумасшедший дом — видно для новой его должности большая лихость требовалась, нежели прежде!
— Есть ли предел? — думал я. — ...Нет предела!
Вот почему моя жена перешагнула его, когда он в виде куля явился на нашем пороге. Но я считаю, не в праве перешагивать никого — я втащил сначала его, потом его кули к себе в прихожую... внизу хлопнула дверь... ну что ж — потерял жену, зато друга нашел!.. Что делать?!
— Да хватит тебе на коленях ходить!
Он снова звонко стукнулся лбом... еще и внизу потолок провалит!
— Ну ладно... вставай! — мы крепко, по-медвежьи обнялись. Потом он ушел в ванную.
Минут через сорок позвонила жена.
— И что... он еще у нас?
— Ну а куда же ему деться? Ведь он же нас принимал?
— А-а-а... ну да. Ну — и что же он делает?
— Да в ванной что-то... вроде стирает.
— Ну, если он остался совсем один — может, будет стирать заодно и нам? — проговорила жена.
— Как ты жестока! — воскликнул я.
— А кто твою жизнь украл?
— Ну почему — мою? Думаешь, я смог бы жену свою в дурдом засадить? То-то и оно. А он — смог! Его это жизнь!
— Ты все вообще отдашь! — воскликнула она, — Ну и живи с ним, и жди — что еще он украдет у тебя!
— Да, вроде, больше нечего... — задумался я.
— Не говори! — усмехнулась жена. — Хитрому вору все впору! Прощай!
— ...Прощай, — сказал я в теплую трубку, полную гудков.
Я понимал уже, что она будет права, хотя не знал еще конкретно — как?!
Распаренный, разомлевший Гриня вышел из ванной, тыльной стороной ладони убирая потные волосы со лба.
Я заглянул в ванную — все веревки были завешаны капающим бельем... но наши вещички он так и не выстирал — напрасно надеялись!
Впрочем, и так все хорошо: развесил вещички свои, оказал доверие! Правда — одна из вещичек была моя — да уж ладно! Помню, в один из давних своих визитов ко мне Гриня вдруг уставился на вышитый коврик на стене, рыдая, стал говорить, что именно такой висел у него над колыбелькой — пришлось отдать. И вот надо же — не утерял его, провез через все страны! Ужасно трогательно!
Ударяемый каплями, я вычистил зубы, вышел к гостю.
У него ли я попросил дать мне крышу над головой, — пол, правда, был — и получил грубый отказ?
Нет — то был другой человек, а сейчас передо мной сидел старый друг, который в трудную минуту (свою) пришел на помощь (мою).
Как любит писать советская литература: «Путь к счастью был нелегким». «Трудная дружба». «Трудная любовь». А как же ты думал — все будет легко?!
— А что я со Светкой своей сделал?! — прорыдал он.
Да — тут конечно. Тут действительно трудно сказать что-либо положительное. Это конечно. Засадить собственными руками свою жену в сумасшедший дом — это не каждому дано суметь!
— Да-а... со Светкой действительно... — прокряхтел я.
Мы скорбно помолчали... Ну все? С ней, видимо, покончено? Я встал, чтобы идти на службу — но Гриня, по-прежнему скорбно опустив голову, взял меня за рукав. Так! Значит — пытки продолжаются!
— Ты... не заходил к ней? — хрипло выговорил он.
— А ты? — хотел было сказать я, но не сказал.
— ...Она жива?
