– Алиса – не Мика, Святик, – напомнила Катя шепотом и погладила меня по щеке. – Ты ее сломаешь.
Она мягко отстранилась, посмотрела на меня с сочувствием и поднялась.
– Дай мне пару минут, – попросил я.
– Конечно, – ответила девушка. – Только не задерживайся. Я волнуюсь.
– Не нужно, Кать. Я большой мальчик.
– И глупый, – усмехнулась Катя и пошла к стоянке.
Между мной и Шараповой мопс выбрал того, кто наверняка его покормит, и бросив на меня немного смущенный взгляд, Воланчик побежал в сторону лагеря.
Хотелось курить.
А еще направить куда-то безумную энергию, которая плескалась на кончиках пальцев, вызывая нервную, почти болезненную дрожь во всем теле.
Но рядом не было ничего, что помогло бы мне справиться с адреналиновым выбросом.
Единственным выходом казалась река.
Я обошел лагерь по дуге, потом опомнился и вернулся к стоянке. Игнорируя разъяренный взгляд Шараповой, я шепнул Ивану, что спущусь к воде, захватил из своей палатки полотенце и начал осторожный спуск.
Я совсем не удивился, увидев на одном из валунов Алису. Девушка сидела, обняв колени руками, и смотрела на бурлящую воду.
В застывших сумерках белой ночи оглушающе грохотал порог. А я любовался девчонкой, пытаясь справиться с безумным ритмом собственного сердца.
Наконец она заметила меня и испуганно вздрогнула.
– Святослав? – позвала несмело, и я подошел ближе.
– Нельзя сидеть на холодных камнях, – напомнил я немного сварливо. – Поднимайся!
Алиса посмотрела на меня как-то странно, но встала на ноги и теперь смотрела на меня сверху вниз с легкой усмешкой, в которой чувствовался вызов.
Я улыбнулся и протянул к ней руки.
Она задумалась на долю секунды и скользнула в мои объятия.
На этот раз между нами не было спасательных жилетов. Только тонкая ткань костюмов, через которую я чувствовал ее дрожь и жар ее тела, так похожие на мои.
Река грохотала.
И сердце стучало в висках.
А я смотрел на приоткрытые девичьи губы и не мог, не видел смысла сопротивляться.
Алиса целовалась неумело. Осторожно, словно с опаской. И я позволял ей везти, боясь спугнуть и сдерживая собственное желание.
А потом она спросила глухо:
– Я навязываюсь, да?
Я обхватил ее щеки руками и осторожно ловил губами соленые горячие слезы.
Теперь я точно знал, это они.
Я целовал ее острые скулы и веснушки, за эти дни появившиеся на светлой коже.
Сминал податливые губы и шептал глухо:
– Я схожу по тебе с ума, глупая девочка.
В лагерь мы возвращались вместе. При этом Свят как обычно держал дистанцию и вообще выглядел привычно неприступно и холодно. Только мне все равно казалось, что все взгляды были обращены на нас. Что каждый, кто сидел у костра, знал, чем мы с Ремизовым занимались у реки.
Когда пришло время возвращаться в лагерь, Святослав прижал меня к себе. Мы стояли обнявшись, и я слушала, как стучит, перекрывая шум реки, его сердце, и пыталась восстановить собственное дыхание.
– Ничего не бойся, – прошептал Свят. – Мы взрослые люди, Алиса. Пусть думают, что хотят. Ты ничего не должна никому объяснять.
Не должна…
Но губы горели от его яростных поцелуев, от холодного прикосновения серебра пирсинга, от сумасшедшего мужского напора.
Но только Катя посмотрела на нас с подозрением и легким беспокойством. Евы у костра, к моей радости, не оказалось. Все внимание Аньки занимал Миша, парням вообще было не до нас, а Федосеевы уже ушли спать.
С трудом поборов желание спрятаться в палатке, я села к огню. Ремизов невозмутимо набросил мне на плечи плед и передал термос с горячим чаем. Я вежливо поблагодарила. Катя, недоверчиво сощурившись, смотрела на наше представление, но молчала.
Сашка Киреев что-то тихо играл перебором.
Уютно потрескивал костер.
Миша обнял Аню и притянул к себе, та немедленно подставила губы для поцелуя. Ваня отобрал у Кати кружку и что-то шепнул на ухо, отчего девушка покраснела.
Саши затянули “Я свободен” “Арии”, Ремизов подхватил, и только тогда я позволила себе поднять на него взгляд.
Святослав смотрел на меня и улыбался.
И страх, только начавший зарождаться где-то глубоко внутри, отступил.
Больше за весь вечер мы не сказали друг другу ни слова. Я допила чай, посидела еще немного и, пожелав всем спокойной ночи, ушла в нашу с девчонками палатку.
Ева спала. Во сне она выбралась из спальника почти наполовину, раскинула руки, сжимая в кулаке кончик светлой косы. Чуть подрагивали сомкнутые веки, а дыхание было прерывистым и резким. Спокойная строгая Ева только во сне могла позволить себе эмоции. Днем она вела себя обычно. Невозмутимо и немного саркастично. Кажется, парни ее немного опасались. Хотя с Федором она легко нашла общий язык.
– Ну как там твой Ремизов? – пробормотала подруга, но глаз не открыла.
– Ты чего не спишь? – возмутилась я.
– Ты слишком громко думаешь, – ответила Ева, широко зевнула и села, спросила главное: – Целовались?
– Угу, – ответила я и покраснела.
– Дурочка ты, Алиска, – протянула Ева беззлобно.
Я согласно кивнула и приложила палец к губам. Ева понятливо улыбнулась и снова легла, укутавшись в спальник.
Прошептала: