Свят – огромный, мокрый и такой горячий – подхватил меня на руки и прижал к себе. Я обвила его шею руками, уткнулась носом в мокрую футболку. Иван подал ему руку, помогая справиться с течением, и через мгновение мы оказались на берегу.
– Ногу свело, – прошептала я, с трудом сдерживая стон.
– Горе мое, – пробормотал Ремизов сердито, мягко поцеловал меня в висок, ничуть не стесняясь окруживших нас ребят, и осторожно усадил на валун. Рядом засуетилась Катя, но он шикнул на нее, отобрал полотенце и набросил мне на плечи. Осторожно сжал лодыжку и провел рукой вверх к колену. Я зашипела от боли.
– Терпи, – велел и он и добавил немного раздраженно: – От тебя, Алиса, я точно такого не ожидал!
– Ты же сам разрешил купание! – возмутилась я и тут же застонала от новой вспышки боли.
Святослав, уже не обращая никакого внимания на мои повизгивания, ритмично разминал сведенную мышцу и продолжал читать нотации:
– Хотя бы уточнила у ребят, где безопасно! Тут быстрины, Алиса. И острые камни. И…
– И вода холодная, я поняла!
– Ничего ты не поняла! – рявкнул он и обхватил меня рукой за затылок. Мягко коснулся губами лба и прошептал:
– И этот купальник, Алиса… Я позабыл обо всем на свете…
Жар прилил к щекам. Бикини, довольно целомудренное на самом деле, вдруг показалось неприлично открытым. Кожу опалило жаром, а следом проступили мурашки. Нога почти прошла, но Свят не торопился меня отпускать, продолжая массировать лодыжку. Полотенце предательски сползло вниз, открывая плечи и грудь. Ремизов нервно сглотнул и потянулся к моим губам. Тяжелая горячая рука легла мне на колено.
Где-то рядом удивленно фыркнул Иван, но я приказала себе не думать об этом.
– Никита! Тимофей! – Катин вопль заставил нас отпрянуть друг от друга. – Тим! Быстро на берег! – закричала она, и мы повернулись к реке. – Ты в своем уме?!
Залаял Воланчик. Святослав выругался в голос и рявкнул, перекрывая шум порога:
– Бери правее! Правее, я сказал!
Но Тимофей его не слышал. Мальчишки подходили к порогу вдвоем, без страховки.
– Ваня, в воду! – гаркнул Свят. – Катя, страховку. Сам он уже зашел в реку по пояс.
– Тим, нос нагружай! Нос! Не подставляй бок!
Байдарку тряхнуло и все-таки развернуло. Тонко завизжал Никита, Тимофей налег на весло, но сил не хватило. Легкое судно подхватил водоворот, закружил и опрокинул.
Ремизов был уже рядом. Почти сразу же подхватил на руки орущего Никиту, но приблизиться к Тимофею не смог. Его чуть не сбило сильным течением с ног, пока Ваня подходил ближе. Тимофей не сразу смог поймать брошенную ему веревку.
Лаял Воланчик, ругался Иван, плакал Никита. Катя забрала его у Святослава и почти вынесла на берег, но мальчик вырвался из ее рук и бросился к брату.
– Стоять! – заорал Ремизов. Он страховал Ивана, который пытался добраться до Тима. Мальчишку вместе с байдаркой прибило к скалам на противоположном берегу.
– Стой! – закричала Катя.
Но Никита никого не слышал. Он влетел в воду, тут же поскользнулся и упал. А следом за ним в воду прыгнул Воланчик. Маленького пса подхватило течением и завертело. Мопс залаял и захлебнулся. Вода казалась мне обжигающе холодной. Но я нашла в водовороте дрожащего Воланчика, подхватила на руки и вынесла на берег. Пес закашлялся и затих.
Катя сдала вырывающего мокрого Никиту матери.
Меньше, чем через четверть часа бледный, почти зеленый Тимофей кутался в полотенце. Его зубы отбивали барабанную дробь. Хмурый Святослав вместе с Иваном проверяли байдарку на наличие повреждений.
А я прижимала к груди маленький горячий комочек и с трудом сдерживала слезы.
– Ну что ты, Алиса? – прошептал Святослав, обнимая меня за плечи. – Все позади. Все живы и даже ничего себе не сломали. И вообще, плакать должен я. От несправедливости этого мира.
– Мне Воланчика жалко, Свят, – призналась я. – Он же за Никитой в воду полез! Спасать!
– Бесстрашное чудовище, – пробормотал Ремизов немного сердито и поцеловал меня в висок.
А я все-таки разрыдалась.
Тимофею я высказал все еще на берегу, не обращая внимания на зеленоватую бледность и синие губы мальчишки. Я говорил что-то про глупое упрямство и безрассудство, про ответственность за маленького брата, напомнил жестко и прямо, что они оба могли погибнуть, а сам вспоминал сияющие в февральском солнце горные пики, хрустящий белоснежный снег и алые капли крови на нем.
Парень слушал меня, упрямо выпятив подбородок. В глаза Тим не смотрел. Только по-юношески острый кадык ходил ходуном и на скулах плясали желваки.
Хотелось встряхнуть его да врезать для острастки, чтобы ожил, взорвался, устроил истерику. Тогда бы его отпустило.
Но мальчишка держался. И я со всей ясностью понял, что главный бой у него еще впереди. Бой с отцом, который упорно не хотел его услышать.
Черт бы побрал этот переходный возраст!