— А по сути дела, к чему спрашивать? Никогда ты не ответишь мне честно, никогда не порадуешь меня честностью и не примешь правду, которая колет глаза! Я и так знаю, что произойдет. Сначала, очевидно, ничего не случится. Ты останешься мне верна, так как будет теплиться надежда, что вас подберет какой-нибудь корабль. Значит, ночью сигнальные огни и днем какое-то подобие флага из майки официанта, который, соответственно, очень мило загорит. Так что, первое время ничего такого. Тем более, он просто официант, с ним невозможно даже поговорить о Прусте, вот кошмар! Но несколько недель спустя, когда надежда на спасительный корабль рухнет и ты поймешь, что навсегда обречена оставаться с ним на необитаемом острове, жить вместе с ним, вдали от людей, их правил и норм, тогда ты начнешь вплетать таитянские цветы в его волосы! — Охваченный порывом стремления к истине, он ходил взад-вперед, не замечая, что она дрожит всем телом. — И ты будешь готовить ему всякие вкусные блюда из рыбы, которую он поймает, и множество ароматических трав будешь собирать по всему острову в саронге. Это еще невинная жизнь, но уже жизнь мужчины и женщины! Я много знаю, и я прав! Меня считают безумцем, но я не безумен! И наконец, наконец, наконец, когда ароматная ночь спустится на пальмовую хижину, произойдет то, что должно было произойти, и начнется — вперед, назад. Или еще, — продолжал он нежным голосом, с чувством, — или еще, в конце прекрасного дня вы будете сидеть рядом, босоногие, рука в руке, на берегу лазурного и изумрудного моря, и будете любоваться закатом, всеми его поэтическими красками, столь располагающими к близости, и вот эта женщина, которая живет только ради меня и верит в это, положит свою юную головку на золотистое загорелое плечо официанта или раввина, ставшего отныне ее властелином, точно как я сейчас, ставшего ее мужем в теплой ночи, пахнущей тропическими цветами. «Tvaia gena», скажет она ему! — воскликнул он и подошел к окну.
Прижавшись лбом к стеклу и закрыв глаза, он представил, как она положила голову на широкую, гладкую грудь. И вот на своем благоуханном острове она уже его забыла! И вот с этим типом — те же поцелуи, что были в первые дни с ним! Еще более смелые поцелуи, климат располагает, с языком — чего уж там, на редкость похабные поцелуи! Он начал уже желать ее, когда, обернувшись, заметил, что несчастная бьется и рыдает, лежа на ковре.
Он поднял ее, положил на кровать, укрыл меховой шубкой, потому что зубы ее стучали. На цыпочках он прошел в ванную, вернулся с теплой грелкой и положил ее под шубку. Он потушил верхний свет, зажег ночнику изголовья, встал на колени возле кровати, не решился поцеловать ей руку, сказал шепотом, чтобы она позвала его, если ей что — то понадобится, и ушел, пристыженный, на цыпочках.
В гостиной, возле двери, которую он тихонько притворил, он стоял в темноте, потом ходил взад-вперед, отслеживая любой шум, размышляя об их несчастной жизни, куря сигареты, иногда прижимая раскаленный кончик к груди. Наконец он решился, осторожно открыл дверь, подошел к кровати, склонился над невинной бедняжкой, которая уснула и освободилась во сне от своего несчастья, над его женой, которую он заставил страдать, которая верила в него, над его очарованной танцовщицей из «Ритца», энтузиасткой, готовой поехать с ним на край света и жить с ним всю жизнь, над его наивной деткой, верящей в вечное счастье, над его худышкой. На коленях, с глазами, блестящими от слез, он тихо сидел над своей наивной девочкой, совсем ребенком вообще-то, своей женой, которую он заставил страдать. Никогда, никогда больше я не причиню тебе боль, сказал он ей про себя, изо всех сил я буду любить тебя, и ты будешь счастлива, вот увидишь.
На следующее утро, меланхолически побрившись, он зажег сигарету, чтобы немного придать себе оптимизма, заставил себя улыбнуться, чтобы самому поверить, что решение найдено. Да, надо покончить с этой общественной жизнью, лезущей из всех дыр, которая невольно напоминает им, что они изгои, замурованные в своей любви. Если у них будет отдельное жилище вдали от людей — контраст с внешней жизнью исчезнет. В своем собственном мире, никого не видя, они не будут ни в ком нуждаться. И из этого жилища он сделает, постарается сделать святилище, где они смогут жить в атмосфере совершенной любви.
Абсурдно, но раз любовь открыта, нужно ее выпить и, самое главное, сделать ее счастливой, сказал он себе, врываясь к ней, как ветер, крутя на пальце четки, чтобы выглядеть решительным и бодрым. Он тут же расцеловал ей глаза, лоб и руки, чтобы передать ей свое приподнятое настроение, вселить надежду на лучшее.
— Привет тебе, мой ангел, моя любимая! Кончено, я выздоровел, больше никаких сцен, никогда никаких сцен! Начинаем новую жизнь, и слава Богу на небесах! И вот что еще, — сказал он, искусно разыгрывая радостное возбуждение, и взял ее за руки. — Послушай, ты бы хотела, чтобы у нас был свой дом? Тот, что недавно тебе понравился?
— В районе Бометт? Который сдавался?
— Да, любовь моя.
