Но вот он вторгся в ее плоть, неистово, жадно, словно торопился сбросить тяжкое бремя, и сразу исполнился совершенным покоем; она все выжидала, чувствуя себя обойденной. Отчасти сама виновата: внушила себе эту отстраненность. Теперь, возможно, всю жизнь страдать придется. Она лежала не шевелясь, чувствуя глубоко внутри биение его сильной плоти. Вот его пронзила дрожь, струей ударило семя, и мало-помалу напряжение стало спадать. Как смешно напрягал он ягодицы, стараясь глубже внедриться в ее плоть. Да, для женщины, да еще причастной ко всему этому, сокращение ягодиц, да и все телодвижения мужчины кажутся в высшей степени смешными. Да и сама поза мужчины, и все его действия так смешны!
Однако Конни лежала не шевелясь, и душа ее не корчилась от омерзения. И когда он кончил, она даже не попыталась возобладать над ним, чтобы самой достичь удовлетворения (как некогда с Микаэлисом). Она лежала не шевелясь, и по щекам у нее катились слезы.
Он тоже лежал тихо, но по-прежнему крепко обнимал ее, старался согреть ее худые голые ноги меж своими. Тесно прижавшись к ней, он отдавал ей свое тепло.
– Замерзла? – прошептал он нежно, как самой близкой душе. А душа эта меж тем была далеко, чувствуя себя обойденной.
– Нет. Мне пора, – тихо отозвалась она.
Он вздохнул, еще крепче обнял и отпустил. О том, что она плакала, он и не догадывался. Он думал, что она здесь, рядом, не только телом, но и душой.
– Мне пора, – повторила она.
Он приподнялся и, стоя на коленях, поцеловал ей ноги. Потом оправил на ней юбку, застегнул одежду на себе. Делал он все механически, даже не глядя по сторонам, – фонарь на стене слабо освещал его.
– Заглядывай ко мне, когда захочется, – сказал он, глядя на нее сверху вниз, и лицо у него было ласковое, покойное и уверенное.
Конни недвижно лежала на полу, смотрела на егеря и думала: «Нет, этот мужчина чужой, чужой!» В душе даже шевельнулась неприязнь. Он надел куртку, поднял упавшую шляпу, повесил на ружье.
– Ну же, вставай! – И взгляд его был все так же ласков и покоен.
Она медленно поднялась. Ей не хотелось уходить. Но и оставаться тошно. Он накинул ей на плечи тонкий плащ, оправил его. Потом открыл дверь. За порогом уже стемнело. Собака у крыльца вскочила и преданно уставилась на хозяина. С мглистого неба сыпал унылый дождь. Близилась ночь.
– Может, мне фонарь засветить? – спросил егерь. – Все равно в лесу никого нет.
Он шагал впереди, освещая узкую тропу фонарем, держа его низко, над блестящей от дождя травой, над свитыми в змеиный клубок корневищами, над поникшими цветами. А все вокруг за кисеей измороси тонуло в кромешной тьме.
– Заглядывай в сторожку, когда захочется, – повторил он. – Хорошо? Все одно: семь бед – один ответ.
Сколь удивительна и непонятна его ненасытная тяга к ней. Ведь их же, по сути, ничто не связывало. Он толком ни разу с ней не поговорил. А то, что он говорил, резало слух Конни (хотя в душе она сопротивлялась) – грубостью, просторечием. Это его «заглядывай ко мне», казалось, обращено не к ней, Конни, а к простой бабе. Вот под лучом фонаря мелькнули листья наперстянки, и Конни сообразила, где они находятся.
– Сейчас четверть восьмого, – успокоил он, – ты успеешь.
Почувствовав, что его речь отвращает ее, он заговорил по-иному. Вот и последний поворот аллеи, сейчас покажутся заросли орешника, а за ними – ворота. Он потушил фонарь.
– Здесь уже не заблудимся, – сказал он и ласково взял ее под руку.
Идти в темноте трудно, не угадать, что под ногами – кочка или рытвина. Егерь шел едва ли не на ощупь – ему не привыкать – и вел ее за собой. У ворот он дал ей свой электрический фонарик:
– В парке-то хоть и не так темно, все ж возьми, вдруг с тропинки собьешься.
И верно, деревья в парке росли реже, и меж ними курилась серебристо-серая призрачная дымка. Вдруг егерь привлек Конни к себе, сунул холодную, мокрую руку ей под плащ и принялся гладить ее теплое тело:
– За то, чтоб такой женщины, как ты, коснуться, жизни не пожалею. – Голос у него сорвался. – Подожди, ну хоть минутку подожди.
И вновь она почувствовала его неуемную страсть.
– Нет-нет, мне и так бегом придется бежать. – Конни даже слегка испугалась.
– Понимаю, – кивнул он, понурился и отпустил ее.
Она уже на ходу вдруг задержалась на мгновение и обернулась:
– Поцелуй меня.
Во тьме его было уже не различить, она лишь почувствовала, как его губы коснулись левого глаза. Чуть отвела голову, нашла его губы своими, и он скоро и нежно поцеловал ее. Раньше он терпеть не мог целоваться в губы.
– Я приду завтра, – пообещала она отходя, – если смогу.
– Хорошо! Только не так поздно, – донеслось до нее из тьмы. Мглистая ночь поглотила егеря.
– Спокойной ночи! – попрощалась она.
– Спокойной ночи, ваша милость! – откликнулась мгла.
Конни остановилась, пристально вглядываясь в дождливую ночь. Но разглядела лишь темный силуэт егеря.
– Почему ты так сказал? – спросила она.
– Да так, – донеслось до нее. – Покойной ночи. Тебе нужно спешить.
