Близость на этот раз была нежной и переливчатой, ускользающей от восприятия. Все ее существо трепетало живым, неуправляемым трепетом плазмы. Она не понимала, что происходит. Не помнила, что с ней было. Она знала одно – ничего сладостнее она никогда прежде не испытывала. И уже после всего на нее снизошел полный, блаженный покой отрешенности, и она пребывала в нем бог весть сколько времени. Он все еще был с ней, погруженный, как и она, в океан молчания. И на поверхность не вырвалось ни одного слова.
Когда внешний мир стал проступать в сознании, Конни прошептала: «Любовь моя! Любовь!» Он молча прижал ее к себе, она прильнула к его груди, упиваясь совершенной гармонией…
Молчание его начинало тревожить. Его руки ласкали ее, как лепестки цветка, такие покойные и такие странные.
– Ты где? – шептала она ему. – Где? Ну скажи что-нибудь! Хоть словечко!
– Моя девонька. – Он нежно поцеловал ее. Но она как не слышала, не понимала, где он. Его молчание, казалось, отчуждает его.
– Ты ведь любишь меня? – спросила она.
– Ты это знаешь, миленькая.
– А ты все равно скажи.
– Люблю. Ты ведь чувствуешь это. – Он едва шевелил губами, но говорил твердо и с нежностью. Она еще теснее прижалась к нему. Он был скуп на слова, а ей хотелось, чтобы он снова и снова повторял, что любит.
– Ты меня любишь, да, любишь! – истово прошептала она.
Он опять стал поглаживать ее, как гладил бы цветок. В ладонях теперь уже не было ни искорки страсти, а только бережное любование. А ей так хотелось слышать уверения в любви.
– Скажи, что всегда будешь меня любить, – требовала она.
– Угу, – промычал он отрешенно.
И она поняла, что ее настойчивость только отдаляет его от нее.
– Тебе, наверное, пора идти, – сказал он наконец.
– Нет-нет, – запротестовала она.
Но он уже краем уха прислушивался к звукам наружного мира.
– Начинает темнеть, – беспокоился он.
И она уловила в этом голосе нотки отрезвления. Она поцеловала его, по-женски печалясь, что час ее миновал.
Он встал, подкрутил ярче фонарь и начал быстро одеваться. Он стоял над ней, застегивая брюки, глядя на нее вниз темными, расширенными глазами, лицо слегка порозовело, волосы растрепались, – и такой он был естественный, спокойный, уютный в неярком свете фонаря, такой красивый, не найти слов. И ей опять захотелось крепко прижаться к нему, обнять; в его красивом лице она подметила полусонную отдаленность и опять чуть не расплакалась: так бы схватить его и никуда не пускать. Нет, этого никогда не будет, не может быть. Она все не вставала, нежно белел округлый холмик ее бедра.
Он не знал, о чем она думает, но и он любовался ею – живым, ласковым, удивительным созданием, которое принадлежало ему.
– Я люблю тебя, потому что ты моя баба, – сказал он.
– Я тебе нравлюсь? – У Конни забилось сердце.
– Ты моя баба, этим сказано все. Я люблю тебя, потому что сегодня ты вся совсем отдалась мне.
Он нагнулся, поцеловал ее и натянул на нее одеяло.
– Ты никогда от меня не уйдешь? – спросила она.
– Чего спрашивать-то?
– Но ты теперь веришь, что я тебя люблю?
– Сейчас ты любишь. Но ведь у тебя и в мыслях не было, что полюбишь. Чего о будущем-то гадать. Начнешь думать, сомневаться…
– Никогда не говори мне таких вещей. Но теперь-то ты не считаешь, что я хотела тобой воспользоваться?
– Как воспользоваться?
– Родить от тебя ребенка.
– Сейчас бабе понести – плевое дело, только пальчиком помани, – проговорил он и, сев на стул, начал пристегивать гетры.
– Неправда. Неужели ты и сам этому веришь?
– Верю – не верю… – сказал он, поглядев на нее исподлобья. – А сегодня было лучше всего.
Она лежала спокойно. Он тихо отворил дверь. Небо было темно-синее, книзу переходящее в бирюзу. Он вышел запереть кур, что-то тихонько сказал Флосси. А она лежала и не могла надивиться этому диву – жизни, живым тварям.
Когда он вернулся, она все еще лежала, сияя радостным возбуждением.
Он сел рядом на скамейку, опустив руки между колен.
– Приходи до отъезда ко мне домой, на всю ночь, – сказал он, подняв брови и не отрывая от нее взгляда.
– На всю ночь? – улыбнулась она.
– Придешь?
– Приду.
– Вот и лады, – ответил он на своем кошмарном наречии.
– Лады, – передразнила она его. Он улыбнулся:
– Когда?
– Наверное, в воскресенье.
– В воскресенье? Ха! В воскресенье негоже, – возразил он.
– Почему негоже? – спросила она.
Он опять рассмеялся – смешно это у нее получается: лады, негоже.
– Ты не сможешь.
– Смогу.
– Ладно, вставай. Пора и честь знать. – Он наклонился и нежно погладил ладонью ее лицо. – Кралечка моя. Лучшей кралечки на всем свете нет.
– Что такое кралечка?
– Не знаешь разве? Кралечка – значит любимая баба.
– Кралечка, – опять поддразнила она его. – Это когда спариваются?
– Спариваются животные. А кралечка – это ты. Смекаешь? Ты ведь не скотина какая-нибудь. Даже когда спариваешься. Краля! Любота, одно слово.
Она встала и поцеловала его в переносицу. Глаза его смотрели глубоко, бархатисто и с таким теплом.
– Я правда тебе нравлюсь?
Он молча поцеловал ее.
Его рука скользила по знакомым округлостям ее тела уверенно, нежно, без похоти.
