– А мне все равно, кто будет его природный отец, при условии что им будет физически крепкий мужчина с нормальными умственными способностями. Отдай мне ребенка от здорового, умственно полноценного мужчины, и я сделаю из него совершенный образчик Чаттерли. Не важно, кем мы зачаты, важно, куда судьбе заблагорассудится поместить нас. Поместите любого ребенка среди правящего класса – и он вырастет прекрасным его представителем. А поместите в простонародную среду, и он вырастет плебеем, продуктом своего класса. Влияние окружающей среды на ребенка – главнейший фактор воспитания.
– Так, значит, простые люди не составляют особого класса и не кровь делает аристократа аристократом?
– Отнюдь, дитя мое! Все это романтические бредни. Аристократия – это судьба. Так же как и народ. Индивидуальные свойства не играют роли. Весь фокус заключается в том, в какой среде ребенок вырос, сформировалась его личность. Аристократия – это не отдельные люди, это образ жизни. И наоборот, образ жизни раба делает его тем, что он есть.
– Значит, такой вещи, как всеобщее равенство, не существует?
– Это как смотреть. Желудок, который требует пищи, есть у всех. Но ежели взглянуть с другой стороны – я говорю о двух видах деятельности: творческой и исполнительской, – между правящим и подчиненным классом пролегает пропасть. Эти две социальные функции диаметрально противоположны. Но ведь именно они определяют индивидуальные свойства личности.
Конни слушала разглагольствования мужа, не переставая изумляться.
– Может, двинемся дальше? – предложила она. И Клиффорд опять запустил мотор. Он высказался, и на него опять нашла странная тупая апатия, которая так действовала ей на нервы. «Въедем в лес, – решила она, – и я постараюсь больше не спорить».
Впереди, точно по дну ущелья, бежала верховая тропа, зажатая с двух сторон орешником, над которым высились голые еще, серые кроны деревьев. Кресло, отдуваясь, въехало в море нежных незабудок, светлеющих в тени кустов. Клиффорд старался держаться середины, где незабудки были кем-то уже примяты. И все-таки позади оставался проложенный в цветах след. Идя за креслом, Конни видела, как колеса, подпрыгивая на неровностях, давили голубые пики дубровок, белые зонтики лесного чая и крошечные желтые головки бальзамова яблока. Каких только цветов тут не было, уже синели озерца и первых колокольчиков.
– Да, ты права, сейчас в лесу очень красиво, – сказал Клиффорд, – просто поразительно! Нет ничего прекрасней английской весны!
Слова прозвучали так, будто это весеннее буйство было вызвано к жизни парламентским актом. Английская весна! А почему не ирландская, не еврейская? Кресло медленно подвигалось вперед, мимо высоких литых колокольчиков, стоящих навытяжку, как пшеница в поле, прямо по серым разлапистым лопухам.
Доехали до старой вырубки, залитой ослепительно-ярким солнцем. В его лучах ярко-голубые колокольчики переливались то сиреневым, то лиловым. Папоротники тянули вверх коричневые изогнутые головки, точно легион молодых змеек, спешащих шепнуть на ухо Еве новый коварный замысел.
Клиффорд катил в сторону спуска, Конни медленно шла следом. На дубах уже лопались мягкие коричневатые почки. Всюду из корявой плоти дерев выползали первые нежные початки. Старые дремучие дубы опушались нежно-зелеными мятыми листочками, парящими на коричневатых створках, которые топырились совсем как крылья летучей мыши. Почему человеку не дано обновляться, выбрасывая свежие молодые побеги? Бедный, безвозвратно дряхлеющий человек!
Клиффорд остановил кресло у спуска и посмотрел вниз. Колокольчики затопили весь склон, источая теплое голубое сияние.
– Цвет сам по себе очень красивый, – заметил Клиффорд, – но на холст его не перенесешь. Не годится.
– Само собой, – рассеянно ответила Конни: мысли ее витали далеко отсюда.
– Рискнуть разве проехаться до источника? – сказал Клиффорд.
– А кресло обратно поднимется?
– Надо попробовать. Кто не рискует, тот не выигрывает.
И кресло начало медленно двигаться вниз по широкой верховой тропе, синевшей дикими гиацинтами. О самый утлый из всех мыслимых кораблей, бороздящий гиацинтовые заводи! О жалкая скорлупка среди последних неукрощенных волн, участник последнего плавания нашей цивилизации! Куда ты правишь свой парус, чудо-юдо, корабль на колесах? Клиффорд, спокойный, довольный собой, в старой черной шляпе, твидовом пиджаке, неподвижный, внимательный, не выпускал штурвала. О капитан, мой капитан, закончен наш поход! Хотя, может, и не совсем! Конни в сером домашнем платье двигалась в кильватере, не спуская глаз с подпрыгивающего на спуске кресла.
Миновали узкую стежку, ведущую к егерской сторожке. Слава богу, тропинка уже кресла – двоим не разойтись. Наконец спуск окончен, кресло повернуло и скрылось за кустами. Конни услыхала позади легкий свист. Она резко обернулась: следом за ней спускался егерь, позади бежала его собака.
– Сэр Клиффорд хочет посетить сторожку? – спросил он, глядя ей прямо в глаза.
– Нет, он едет к источнику.
