– Те, кому принадлежит производство, кто им управляет.
Воцарилось долгое молчание.
– Мне кажется, эти люди – дурные правители.
– А что бы ты делала на их месте?
– Они несерьезно относятся к своим обязанностям.
– Уверяю тебя, гораздо серьезнее, чем ты к своему положению леди.
– Камень в мой огород? Я могу и обидеться.
Он остановил кресло и взглянул на нее:
– Кто может сейчас позволить себе уклоняться от своих обязанностей? Приведи хоть один пример. Среди дурных правителей, как ты изволила выразиться, таких нет.
– Но я не хочу командовать никаким парадом.
– Это, милая моя, трусость. Ты – хозяйка, тебе выпал такой жребий. И ты должна нести свою ношу. Кто дает углекопам все, что составляет смысл и радость жизни: политические свободы, образование, какое бы оно ни было, здоровые санитарные условия, здравоохранение, книги, музыку? Кто дает им все это? Может, какие-то другие рабочие? Нет. Все это дали им мы. Те, кто живет в Рагби, Шипли и других таких же поместьях, разбросанных по всей Англии. Дали и будем давать впредь. Вот в чем наш долг.
Конни слушала, покраснев до корней волос.
– Я бы хотела давать, – сказала она. – Да нельзя. Все теперь продается, и за все надо платить. Все, что ты сейчас перечислил, Рагби и Шипли продают народу, получая солидные барыши. Все продается. Твое сердце не сделало бесплатно ни одного сострадательного удара. А скажи: кто отнял у людей возможность жить естественной жизнью; кто лишил рудокопов мужественности, доблести, красоты да просто осанки? Кто, наконец, навязал им это чудовище – промышленное производство? Кто виноват во всем этом?
– Что же мне теперь делать? – побледнев, спросил Клиффорд. – Просить их прийти и грабить меня?
– Почему, ну почему Тивершолл так отвратительно безобразен? Почему их жизнь так безысходна?
– Они сами построили этот Тивершолл, их никто не неволил. На их вкус, Тивершолл красив, и жизнь их прекрасна. Они сами ее создали. По пословице: всяк сверчок знай свой шесток.
– Но ты ведь принуждаешь их работать на себя. Их шесток – твоя шахта.
– Никого я не принуждаю. Каждый сам ищет свою кормушку.
– Производство поработило их, жизнь их безнадежна. Так же, впрочем, как и наша! – Конни почти кричала.
– Заблуждаешься. Все, что ты говоришь, – дань дышащему на ладан романтизму. Вот ты стоишь здесь, и в твоем лице, во всей фигуре не заметно никакой безнадежности, милая моя женушка.
И Клиффорд был прав. Синие глаза Конни горели, щеки заливал румянец; она была живым воплощением бунтарства, антиподом безнадежности. Среди травы она заметила только что распустившиеся первоцветы, которые весело топорщили свои ватные головки.
И она вдруг подумала: ведь не прав же Клиффорд, ясно, что не прав, так почему она не может вразумительно сказать ему это, объяснить его неправоту?
– Неудивительно, что эти люди не любят тебя. – Единственно, что нашлась сказать.
– Это не так, – возразил он. – И пожалуйста, не путай понятий. Они не люди в твоем понимании этого слова. Это вид млекопитающих, которых ты никогда не понимала и не поймешь. И не надо распространять на других собственные иллюзии. Простолюдин всегда останется простолюдином. Рабы Нерона лишь самую малость отличаются от английских шахтеров и рабочих Форда. Я имею в виду тех древних рабов, что корежились в копях и гнули спины на полях. Рабы есть рабы, они не меняются от поколения к поколению. И среди них были и будут отдельные яркие личности. Но на общей массе это не сказывается. Народ не становится лучше – вот один из главных постулатов социологии. Panem et circenses![23] Но только сегодня вместо зрелищ мы дали ему просвещение – вредная подмена. Беда нашего времени заключается в том, что мы извратили идею зрелищ, отравив народ грамотой.
Конни пугалась, когда Клиффорд заводил речь о народе. В том, что он говорил, была своя, убийственная логика. Но именно это и удручало.
Заметив, что Конни побледнела и сжала губы, Клиффорд покатил дальше, и оба не сказали больше ни слова, пока кресло не остановилось у калитки, ведущей в лес. Конни открыла калитку.
– И нужны нам сейчас не мечи, а розги. Народ испокон веков нуждался в жестокой розге правителя и будет нуждаться до конца дней. Когда говорят, что народ может сам управлять жизнью, это лицемерие и фарс.
– И ты мог бы управлять народом?
– Конечно! Ни разум, ни воля у меня не изувечены войной. А ноги… Что ж, ноги правителям не так и нужны. Да, я могу управлять народом в каких-то пределах. У меня нет ни грана сомнения. Подари мне сына, и он будет править после меня.
– Но он не будет твоим кровным сыном, – проговорила она, запинаясь. – Может статься, он будет принадлежать не к твоему классу.
