– Нет! Военные, в общем, мелкий народишко. – Он вдруг рассмеялся и продолжал: – Полковник говорил мне: «Знаешь, парень, англичане среднего класса, прежде чем проглотить кусок, тридцать три раза его разжуют, – слишком деликатная у них глотка, в ней и горошина застрянет. Барахло, каких мало. Трясутся от страха, если ботинок у них не так завязан. С душком товар, и всегда они во всем правы. Это меня больше всего убивает. Раболепны, задницы лижут до мозоли на языке. А все равно лучше их нет. Жеманные филистеры, недоделанные мужики».
Конни засмеялась. Дождь за окном еще припустил.
– Он их ненавидел?
– Да нет. Они ему были противны, а это большая разница. И он махнул на них всех рукой. Он говорил: «В наши дни и армия туда же. Военные тоже становятся филистерами с деликатной глоткой». Но таков, видно, путь всего человечества.
– А простой народ, рабочие?
– И эти не исключение. Мужского естества в них нет. Оно уничтожено кинематографом и аэропланами. Каждое новое поколение рождается все более жалким: вместо кишок резиновые трубки; а ноги, руки, лица – жестяные. Люди из жести! Это ведь разновидность большевизма, умертвляющего живую плоть и поклоняющегося механическому прогрессу. Деньги, деньги, деньги! Все нынешние народы с наслаждением убивают в человеке старые добрые чувства, распиная ветхого Адама. Все они одинаковы. Во всем мире одно и то же: убить человеческое, фунт стерлингов за каждую крайнюю плоть, два фунта за детородный орган. А посмотри, что стало с любовью! Бессмысленное, механическое телодвижение. И так везде. Платите им – и они выхолостят весь мир. Деньги, деньги – они лишают человека силы, мужества и красоты. Скоро на земле останутся только жалкие дергающиеся марионетки.
Он сидел в сторожке, лицо его кривила ироническая усмешка. Но и он одним ухом прислушивался к шумящей в лесу грозе. И было ему от этого еще более одиноко.
– Чем же все это кончится? – спросила Конни.
– Все разрешится само собой. Когда всех настоящих мужчин перебьют, останутся одни пай-мальчики, белые, черные, желтые. И скоро они все как один сойдут с ума. В здоровом теле – здоровый дух. А здоровья без мужского естества не бывает. Сойдут они, значит, с ума и произведут над собой великое аутодафе – ты ведь знаешь, как это переводится: акт веры. Вот они и совершат вселенский акт веры. Одним словом, прикончат друг дружку.
– Убьют?
– Да, радость моя. Если мы будем развиваться в этом направлении такими же темпами, у нас очень скоро на острове не останется и десяти тысяч людей. Ты бы видела, с каким сладострастием они истребляют себе подобных.
Раскаты грома постепенно становились тише.
– Как хорошо! – сказала она.
– Великолепно! Предвидеть гибель человечества и появление на Земле после долгой ночи нового homo sapiens – что может быть великолепнее. Если мы пойдем этим путем, если абсолютно все – интеллектуалы, художники, политики, промышленники, рабочие – будут и дальше с тем же пылом убивать в себе здоровые человеческие чувства, истреблять последние крохи интуиции, последние инстинкты, если все это будет нарастать, как сейчас, в геометрической прогрессии, тогда конец, прощай, человечество! Земля тебе пухом! Змей заглотит себя, оставив вселенский хаос, великий, но не безнадежный. Великолепно! Когда в Рагби-холле завоют одичалые псы, а по улицам Тивершолла поскачут одичалые шахтные лошаденки, вот тогда ты и воскликнешь: «Как хорошо!», «Те Deum laudamus!»[31]
Конни рассмеялась, на этот раз не очень весело.
– Тогда ты должен радоваться, ведь все они большевики, – сказала она. – Что их жалеть, пусть на всех парах мчатся к своей гибели.
– А я и радуюсь. И не хочу им препятствовать. Ведь если бы и захотел, то не смог бы.
– А почему тогда ты такой злой?
– Я не злой. Если мой петушок кукарекает в последний раз, так тому, значит, и быть.
– Но у тебя может родиться ребенок!
Он опустил голову:
– О‑хо-хо! Родить на свет дитя в наши дни – неправильно и жестоко.
– Нет! Не говори так, не смей! – взмолилась она. – Я почти уверена, что у меня будет маленький. Скажи, что ты очень рад, – сказала Конни, положив на его руку свою.
– Меня радует твоя радость, – сказал он. – Но я считаю это предательством по отношению к неродившемуся существу.
– Что ты говоришь! – задохнулась она от возмущения. – Тогда, выходит, ты и не любишь меня по-настоящему. Если так думать, какая тут может быть страсть!
Он опять замолчал, помрачнел. Было слышно только, как за окном хлещет дождь.
– Ты не совсем искренен, – прошептала она. – Не совсем. Тебя мучает что-то еще.
Конни вдруг поняла, что его злит ее близкий отъезд, что она едет в Венецию по своей охоте. И эта мысль немного примирила ее с ним. Она подняла его рубашку и поцеловала в пупок. Потом прижалась щекой к его животу и обняла одной рукой его теплые чресла. Они были одни посреди потопа.
– Ну скажи, что ты хочешь маленького, что ты ждешь его, – тихонько приговаривала она, сильнее прижимаясь к нему. – Ну скажи, что хочешь!
