15 рублей, разумеется, нашлось. Но кофточку эту Люська продала потом за 30 своей знакомой — на барахолке за такую 40 берут. А на вырученные деньги купила себе красивые туфли — закачаться можно, какие красивые! И опять ей помогла в этом Нина Григорьевна. Но и туфли перекочевали к одной знакомой. Правда, уже за 60. Зато уж в следующий раз Люська купила у Нины Григорьевны сразу и туфли, и костюм джерси. Правда, пришлось немного и своих денег добавить, и ещё один раз сдать кровь, но зато, впервые в своей жизни, Люська хоть приоделась по-человечески.
Постепенно у Люськи завелись и кое-какие свободные деньги — начала перепродавать вещи и для Нины Григорьевны. Знакомые так и набрасывались на эти "дефициты", торговаться не приходилось. А сама Нина Григорьевна перепродавать не хотела, поручала это Люське. Но выгодно было обеим. Вот Люська и стала благодарна этой женщине. А там и "дипломный" отпуск подошёл.
Перестав ходить на работу, Люська отоспалась, посвежела и принялась наряжаться в свои новые кофточки да платьица. На неё начали обращать внимание мужчины даже на улице. Это было приятно, и Люська твёрдо решила про себя: "Хватит сдавать кровь! Больше нет дураков, вон как сразу лицо подрумянилось…"
Впрочем, один дурак ещё был — родной муж. Начал задавать Люське идиотские вопросы: для кого это она наряжается каждый день, откуда у неё такие кофточки? Пришлось объяснять, что ходит теперь в институт днём, а там же люди кругом, прилично одетые все — и преподаватели, и студенты. На факультете у неё были преимущественно мужчины, не одеваться же ей, как замухрышке какой! А дальше уже врала. Не скажешь ведь правду про кофточки и платья — поймёт всё по-своему. Поэтому сначала бухнула ему, что сдаёт кровь, а на полученные деньги покупает, мол, вещи. Можешь спросить у матери. Та подтвердила: 3 года уже.
Николай от такого известия стал бледным, как полотно, на глазах выступили слёзы. Но после этого от версии с "кровью" пришлось отказаться: Люська узнала, что Николай не бывает дома по вечерам потому, что ходит подрабатывать грузчиком в речпорт. Свекровь сообщила. Пришлось Люське перестраиваться на другое враньё, чтобы он не мучил себя. Сказала, что её восстановили в должности старшего инженера. А про себя с обидой рассуждала: "Вот жизнь! Когда ходила бледной и ноги подкашивались, так не замечал ничего и не спрашивал. А когда румяной стала и приоделась, поверил, что сдаю кровь. Ну, не слепцы мужики после этого!"
Однако Николай, хотя и поверил в её "повышение", но всё равно продолжал ходить на погрузку. Люська же, вместо благодарности к нему, вдруг обнаружила в душе, что злится на него. "Тоже мне рыцарь! Таскает мешки. Лучше бы учился жить, как другие. Вступают в партию ещё студентами. Таких и после института не забывают: двигают по работе. Вон и муж Нины Григорьевны!.. Говорят, был дурак-дураком. А теперь вон — целым районом заправляет! А ты — и в армии уже отслужил, и вроде бы жизнь понимаешь, а так и ходишь в рядовых. Ну, что же, таскай-таскай, посмотрим, чем всё это кончится…"
4
Кончилось к осени неприятной враждебностью, когда уже получила диплом и вышла опять на работу. А началось-то, вроде бы ни с того, ни с сего — из-за мелочи. Сидели в воскресенье вдвоём, ужинали. Свекровь и свёкор ушли гулять с внучкой. Люська вдруг предложила:
— Коль! Пойдём в парк, а? На танцы. 100 лет не была…
Мамыньки! Как он посмотрел!.. Будто и вправду ей 100 лет. И какие могут быть при таком возрасте танцы! Но, видно, вспомнил, что ей только 26, подумал о чём-то, помедлил. Вот тут, пока медлил да смотрел, к сердцу и подкатила та волна злости, от которой пошло разрушение. А он взял, да и согласился.
— Ладно, — говорит, — можно и сходить.
Закипая, но, ещё сдерживая себя, Люська спросила:
— Может, тебе не хочется? — И тут уж сама "посмотрела" на него. И даже подумала: "Когда же это он успел так постареть-то? Не исполнилось ещё и 30. В декабре только будет. А весь уже старичок…"
— Нет, почему же? Раз тебе хочется, я готов.
— Одолжений мне не нужно, — холодно сказала Люська. — Не хочешь, так и скажи. — И опять посмотрела на него в упор, удивляясь про себя: "И лицо какое-то серое. Круги под глазами, словно неделю пил. Неужели я его любила? За что же?.."
Задав себе такой вопрос, Люська испугалась: в вопросе прозвучал и ответ — всё было в прошедшем времени. Тут же, не то от страха, не то от какой-то непоправимости, у неё задрожали губы, и она тихо заплакала. Не то, чтобы всхлипывала там или в голос, а просто слёзы сами как-то покатились у неё по щекам — горошком.
Николай вскочил:
— Люсь, ты чего? Что с тобой, Люсенька?! Ну, не надо так, милая! Я же не хотел тебя обидеть. Просто я сильно устаю последнее время и не отсыпаюсь. Понимаешь? А на танцы мы пойдём. Вот сейчас прямо и пойдём. Встанем, и… — Он целовал её в шею, затылок. Потом повернул за плечи к себе лицом и стал целовать в щёки, нос.
