"И ни разу в губы! — испуганно подумала Люська. — Неужели он что-то чувствует?" Ей стало жалко его. Действительно, ведь устаёт, надрывается. Днём — формулы, занятия. А вечером — тяжёлые мешки: с сахаром, мукой, рисом. Она вдруг прижалась к нему, обняла за шею и принялась целовать сама.
Ей сразу стало легче, тепло, и она успокоилась. Ладно, ничего ещё не случилось. Просто нашло что-то. Видно, от усталости. Показалось, что перестала любить.
Люська раздумалась: "Мамочки, это ж надо такое! Люблю, а вечно не успеваю куда-то, вечно накапливаются всякие дела. Головы некогда поднять. Оглядеться, бюстгалтер подштопать. Вот оно и показалось…"
И оттого, что Люська решила, что всё ей только показалось, сделалось ей так хорошо, так легко на душе, что захотелось куда-то лететь. Выпить вина, смеяться. Ведь это же ужас какой-то, если бы она и в самом деле разлюбила! Как же тогда жить? Жизнь у них ещё только началась, а в душе… уже пепел?.. Как после отгоревшего пожара? Когда же прогореть-то успело? Нет, не надо такого. Боже, сохрани и помилуй!..
Она снова чуть не заплакала, так ей стало жалко себя.
Но всё было хорошо. Они собирались на танцы. Люська надела свой костюм джерси, венгерские туфли, ажурные чулки и стояла посреди комнаты, как лазоревый цветочек, умытый утренней росой. Фигурка — стройненькая. Ноги — сильные, девичьи. Кудряшки на голове — копёшкой, густые. И синие-пресиние глаза в чёрных ресницах. Даже залюбовалась собой в зеркале. Поворачивалась и так, и эдак. Оглядывала себя. Чудо, не девка!
И тут увидела мужа, вышедшего из другой комнаты. Старенькие брючки. Правда, отутюженные. Но уже залоснившиеся. Серенькая рубашечка в крупную клетку — студенческая. Серый, залоснившийся пиджачок. Остроносые туфли со сбитыми каблуками. Хоть бы кремом почистил, что ли. И вообще, весь какой-то серый, словно пропылившийся. Реденькие волосы прилипли от усердия к потному лбу. И ещё этот собачий взгляд больших серых глаз — жалкий, покорный — довершил всё. У Люськи опустились руки.
На танцы они тогда не пошли — Люська опять плакала. Вернее, не плакала уже, а случилась истерика. И Николай снова успокаивал её, гладил. Однако, успокоившись, она принялась ему выговаривать:
— Тебе не понятно, почему плачу? Неужели ты всю жизнь так и будешь мальчиком с закрытыми глазами?
— А чего я, по-твоему, не вижу? — обиделся он.
— Жизни! Как она идёт у нас. Жить — надо тоже уметь.
— А я, значит, не умею?
— Ты — умеешь только дышать, ходить. Быть нежным. Но ведь это не всё. Есть и другие стороны.
— Какие же? И что означает, по-твоему, уметь жить? В чём это выражается? Красть у государства? Обманывать других?
— Если нельзя бороться, значит, надо уметь делать что-то другое. Ляхов, например, не крадёт! — резко добавила она.
— Кто это?
— Муж нашей сотрудницы. Говорят, простым Ванечкой был. В нашем же тресте. А теперь — секретарь райкома!
— Та-к, — мрачно произнёс Николай, — кем же ты мне прикажешь быть? — Собачьего взгляда уже не было, было что-то другое. А что — не понять. Но он пояснил: — Райкомов на всех — ведь не хватит? Так? Значит, по трупам, но — в секретари?
Люська молчала, не зная, что сказать. Просто ей не хотелось жить, как они живут. А как надо жить, не знала. Знала только, что устала плохо жить, вот и всё.
А Николай тут посмотрел вдруг на неё и спросил:
— Кофточки — его жена, что ли, достаёт?
Люську будто ужалили:
— А ты бы хотел, чтобы я по-прежнему сдавала свою кровь? — У неё опять потекли слёзы. — Я теперь получаю 105 рублей. Меня как понизили, так больше и не восстанавливали. Понял ты это, понял?! Я не говорила… потому, что жалела тебя… И врала. За меня — некому в жизни заступиться. Некому! — выкрикивала Люська. — Но тебе, я вижу, лучше… чтобы пили мою кровь! Чем изменить свои… между прочим, неясные… принципы. Я не знаю, чего ты хочешь добиться!
Николай побелел:
— Ну, вот что: принципы — не рубашки! И не кофточки, чтобы их менять! — Он задохнулся. — А твою кровь пью — не я! — заорал он.
Схватив с вешалки старенький берет, плащ, Николай выскочил на улицу. Вернулся он поздно, Люська уже спала. А на другой день опять куда-то исчез. И пришёл к ней на работу перед обедом.
— Вот, — протянул он ей какую-то бумагу, — это тебе. Путёвка в Дом отдыха "Судак".
— Откуда она у тебя? — спросила Люська примирительно. — Да ещё и 30-процентная! — изумилась она.
Он жалко улыбнулся:
— Только она "горящая": завтра надо выезжать.
Целуя мужа, обрадованная, Люська успокоила его:
— А что мне собираться-то? За один час уложусь. — И тоже улыбнулась: — Ты прости меня за "принципы", ладно? Это я от обиды.
И Николай простил, а потом и признался:
— Я ходил вчера к этому Ляхову. На дом.
— Как же ты узнал его адрес? — удивилась Люська.
— В райкоме, у дежурного.
— Ну, и о чём же ты с ним?.. — опять удивилась Люська.
— Объяснил ему кое-что. Что одни — пьют кровь, а другие — её сдают. В общем, поговорили. Он куда-то позвонил — кому-то на дом. А потом сказал мне, чтобы я зашёл утром в обком профсоюзов за путёвкой. Сказал, к кому. Вот и всё.
— Нина Григорьевна была при вашем разговоре?
