Я прижала трубку к уху. В ней все время слышался какой-то треск. Я не зажигала лампу, и в комнате было темно, если не считать проникающего в окно мутного лунного света. В темноте мне мерещились какие-то шорохи и стоны.
— Вы хотите сказать, что Давид еще не вернулся? — спросила я.
— Да. Он на работе.
— Но сейчас ночь, — сказала я.
— Опомнитесь, какая ночь? У нас здесь день.
— О, я совсем забыла. Вы не знаете, когда он вернется?
— Как всегда, после работы.
— В котором часу?
— Не знаю. Я сказала вам это, еще когда вы звонили в первый раз.
— Вы могли бы ему передать…
— Я уже передала.
— Вы сказали ему, что я звонила?
— Да, сегодня утром. И вчера утром. И позавчера. Но я снова ему передам.
— Извините, что побеспокоила вас.
В трубке послышались короткие гудки. Я повесила трубку. Я стояла в прихожей. В темноте. Сейчас все было тихо, и я уже не слышала шорохов, которые меня разбудили. Я подошла к двери: она была заперта. Я отодвинула занавеску.
Машина стояла на прежнем месте. И у меня опять отчаянно заколотилось сердце. Я бросилась наверх, выдвинула нижний ящик комода и схватила пистолет. Он был, как всегда, заряжен. Я взвела курок и помчалась вниз, к окну, соседствующему с входной дверью. С трудом переводя дыхание, я отодвинула штору.
Машины больше не было.
Спустя час я поднялась наверх, взяла из шкафа одеяло и вернулась на свой пост возле двери. Я опустилась на пол, прислонившись лицом к стеклу и крепко сжимая руками пистолет.
В ту ночь машина больше не появлялась.
А я, так и не сомкнув глаз, просидела до утра с пистолетом наготове.
Я не спала. Мне нужно было, чтобы уснул комендант. Когда он наконец захрапел, я выскользнула из-под одеяла, достала спрятанный за сундуком кортик и, прижав его к груди, устремилась вниз по лестнице в канцелярию. Мне не требовалось включать свет, я прекрасно ориентировалась впотьмах. Мне показалось, что часы в холле тикают слишком медленно. Должно быть, кончается завод, подумала я. Мои голые ступни легко скользили по деревянному полу. В доме, кроме меня и коменданта, никого не было, а он спал.
Я открыла дверь его кабинета, потом пошла в ванную и извлекла из своего тайника у раковины за зеркалом спрятанные там бумаги. Вернувшись в кабинет, я открыла с помощью кортика верхний ящик в письменном столе коменданта, а потом и все остальные.
Ордера на арест и депортацию лежали в верхнем левом ящике. Я развернула принесенные из ванной бумаги и стала прикреплять их к ордерам, разглаживая рукой образовавшиеся на месте сгибов складки. Потом положила бумаги обратно в ящик и осторожно закрыла его. И тогда я заметила, помимо принесенного мною, еще один кортик на столе коменданта. Выгравированная на нем надпись словно насмехалась надо мной: «Blut und Ehre». «Кровь и честь». Я зажала его в руке, не заметив, как поранила себе ладонь.
Я снова открыла ящик и открепила фальшивые бланки от ордеров.
На них была моя кровь.
«Blut und Ehre».
Meine Ehre heisst treue.
Концлагерь.
Каждый раз, когда я садилась за машинку с намерением начать писать, на чистом листе бумаги неизменно появлялось одно и то же многократно повторенное слово:
Концлагерь концлагерь концлагерь.
Глядя на белый лист бумаги с выбитыми на нем словами, я пыталась представить на их месте совсем другие слова, но тщетно: результат моих усилий был всегда один и тот же. Концлагерь.
Я взяла из пачки сигарету и, сунув ее в рот, стала чиркать спичками, но так и не смогла ее зажечь — настолько сильно дрожали у меня руки. Я отложила сигарету и снова взглянула на лист в машинке: «Концлагерь».
Я прошлась по комнате и поставила на проигрыватель пластинку. Когда послышались звуки музыки, я села в кресло у камина, обхватив себя руками и прикрыв глаза.
Не выключая проигрывателя, я вернулась к машинке, но даже музыка была бессильна вытравить напечатанное на бумаге слово. Не знаю, как долго я просидела перед машинкой. Слова оперной арии и те, что запечатлелись на листе бумаги, сжимали меня подобно тискам. Сквозь открытое окно в комнату ворвался теплый ветерок. Зазвонил телефон: это был Давид.
— Я волновалась. Ты так долго не звонил.
— Прости, Рашель, я звонил дважды. Но ты не подходила к телефону.
— У тебя усталый голос.
— Да, я много работаю.
— Ты доволен преподаванием?
— Да.
— А как работа над книгой? Продвигается?
— Да. У меня все хорошо. А как твои дела, Рашель? Ты пишешь?
— Ты же знаешь, я не могу писать, когда тебя нет рядом. Я скучаю по тебе.
— Когда я был рядом, ты тоже не писала.
— Ты уже успел отдохнуть от меня? — спросила я.
— А ты успела что-нибудь написать? — спросил Давид.
