— Почему они ни на минуту не оставляют нас в покое? — спросила я.
Надзирательницы выгоняли нас на лагерный двор, как всегда осыпая бранью и ударами хлыста. Во дворе было несколько столов, за которыми сидели татуировщицы и «клеймили» заключенных, ставя у каждого на левой руке, чуть выше запястья, его личный номер. Те, которые уже прошли эту процедуру, отходили от столов, показывая остальным клеймо в виде вкривь и вкось нацарапанных цифр и букв.
— Иди сюда, — окликнула меня молодая заключенная по имени Анна. — Видишь женщину вон за тем столом? Она работает аккуратно.
— Какая разница! — сказала я. — Татуировка и есть татуировка.
Тем не менее я перешла вслед за Анной в другую очередь. Мы вместе работали в карьере. Своей добротой она до некоторой степени скрашивала мою жизнь.
— Не скажите, Мойше сделали такую татуировку, что у него обезображена рука до самого локтя, — заметила одна из женщин.
— А у Арона цифры вообще нацарапаны на внешней стороне руки.
— Какая подлость! — возмутилась я.
Анна потянула меня за рукав.
— Вот, посмотри.
Она выставила вперед руку, на внутренней стороне которой стояли каллиграфически выписанные цифры и буквы.
— Эта женщина, — объяснила она, — ставит махонькие, аккуратные циферки, не то что остальные. Я еще вчера присмотрелась к ней.
— Но ведь у тебя уже есть татуировка, — удивилась я. — Зачем тебе новая?
Анна пожала плечами.
— Мне сказали, что у меня должен быть другой номер, — объяснила она. — Я хочу снова попасть к ней. Она настоящий виртуоз. А если ты похвалишь ее работу, она тем более постарается.
— Как ты можешь так спокойно об этом рассуждать? — рассердилась я. — Они же уродуют нас! Ты что, с ума сошла?
— Немцы не настолько глупы, чтобы после всей этой волынки взять и убить нас.
Она улыбнулась и протянула руку для наколки.
… Я протянула руку и потрогала бумаги на столе коменданта. Комендант вместе со своим адъютантом отлучился в лагерь. Прибыл очередной состав с евреями, и началась обычная в таких случаях суета. Шум голосов, окрики охранников и лай овчарок были слышны даже в канцелярии.
Я сидела в кресле коменданта за его письменным столом. Передо мной лежала папка. Я раскрыла ее.
«Подразделения штурмовиков, высланные сегодня, достигли лишь незначительного успеха. Было обнаружено двадцать девять (29) новых опорных пунктов, но многие из них оказались покинутыми. Обнаружить опорные пункты, как правило, удается лишь благодаря сведениям, полученным от наших агентов-евреев».
Снаружи по-прежнему доносился надсадный лай собак, но в доме было тихо. Жена коменданта куда-то уехала, забрав с собой детей. Я перевернула страницу.
«Засевшие в бункере евреи, как правило, соглашаются добровольно сдаться. Во время перестрелки, завязавшейся около полудня, бандиты оказали сопротивление, используя коктейль Молотова, пистолеты, а также самодельные ручные гранаты».
Теперь мне были отчетливо слышны крики, проклятья, треск пулеметов, лай обезумевших собак. Я выглянула в окно и увидела сбившихся в кучку обнаженных людей и обступающих их со всех сторон эсэсовцев.
«Когда штурмовики приступили к обыску местных жителей, одна из женщин вытащила из-под юбки ручную гранату, выдернула чеку и бросила гранату в офицеров, проводящих обыск, сама же убежала в укрытие».
Углубившись в чтение, я не заметила, как отворилась дверь.
— Не покидай меня сейчас, — сказал комендант. — Не предавай меня.
Он придвинул свое кресло к моему стулу и, вытащив пистолет из кобуры, протянул его мне.
— Сделай это. Я приказываю, — сказал комендант.
Видя, что я не собираюсь выполнять его приказ, он положил пистолет мне на колени.
— Ты должна сделать это, — сказал он. — Сам я не могу.
Он откупорил третью бутылку шампанского. Мой бокал оставался нетронутым. Он поднес его к моим губам. Я отпила глоток и поставила бокал на стол. Комендант пил прямо из бутылки.
Пистолет, тяжелый и теплый, лежал у меня на коленях.
— Возьми его, — сказал комендант. — Освободи меня.
Он поставил бутылку на пол и, взяв в руки пистолет, потянул на себя затвор: оставалось только спустить курок. Он нацелил пистолет себе в грудь, взял мою руку и, вложив в нее рукоятку пистолета, крепко стиснул ее. Но моя рука не повиновалась ему. Он встал, заставил встать меня и уже обеими ладонями обхватил мою руку, не желавшую держать пистолет. Потом он поднял мою руку с пистолетом и наставил дуло прямо себе в грудь. Распрямив плечи, он сделал глубокий вдох и вскинул голову.
— Освободи меня, — повторил он. — Стреляй.
Он отпустил мою руку и, лишившись опоры, она беспомощно опустилась вниз.
— Нет, нет. Стреляй! — воскликнул комендант.
Услышав звук упавшего на пол пистолета, он покачал головой. Я стояла как вкопанная. Пистолет лежал между нами на полу.
