— Когда он снова собирается в город? — спросила Ревекка.
— Зачем ты ее спрашиваешь? — сказала Шарон.
— Она единственная, кто имеет к нему доступ, — объяснила Ревекка.
— Вот именно. Она его предупредит.
— Не думаю.
— Из вашей затеи ничего не выйдет, — повторила я.
— Двое чехов прикончили Гейдриха, — заметила Шарон. — Если им удалось это с Гейдрихом, то с комендантом мы как-нибудь справимся.
— Двое чехов прикончили Гейдриха, и за это немцы уже казнили сто пятьдесят евреев в Берлине, — сказала я, — и всех евреев в Лидице…
— Хватит, — прикрикнула на меня Ревекка. — Я думаю, мы поняли друг друга.
— Я пытаюсь вам помочь, — сказала я.
— Мы не собираемся слушать комендантскую шлюху, — огрызнулась Шарон.
И они пошли прочь от меня.
— Куда же ты? — остановил меня заключенный, удерживая за руку. — Ты что, не понимаешь? Ты свободна. Они сбежали.
— Кто сбежал?
— Немцы. Все их офицеры. И комендант тоже.
Земля гудела от сыпавшихся с неба бомб, где-то совсем рядом непрерывно рвались артиллерийские снаряды, здание канцелярии ходило ходуном, того и гляди готовое рухнуть. В короткие промежутки между свистом падающих бомб и неистовым грохотом взрывов я слышала возбужденные голоса заключенных.
— Они все смылись, — повторил заключенный и потянул меня за руку.
— Все? И комендант тоже?
— Осталось лишь несколько охранников, но они с минуты на минуту дадут деру.
— Утром я слышала голос Ганса, — сказала я.
— Комендант сбежал. Еще ночью.
— Я слышала, как его жена звала Ильзе.
— Говорят же тебе, их уже нет здесь. Осталось только несколько охранников.
— Значит, он уехал?
— Они все удрали! Мы свободны!
В кабинет ворвалось несколько заключенных с оружием и продуктами в руках. Они были грязны, измождены до крайности, но в их глазах сияла сумасшедшая радость. Некоторые напялили на себя немецкую форму. Один из заключенных, прихрамывая и крича что-то на непонятном мне языке, подошел к шкафу, где хранилось оружие, и выбил стекло. Другой взломал бар, и все кинулись к нему, с готовностью разевая свои алчущие беззубые рты. Кто-то принялся выбивать оконные стекла. Еще один стал рубить стол коменданта топором. С криками и воплями они громили и крушили все, что встречалось им на пути. Заключенный, первым ворвавшийся в кабинет коменданта, схватил меня за плечи и начал трясти изо всех сил.
— Мы свободны! — кричал он. — Ты что, не понимаешь? Мы свободны!
— Свободны, — повторила за ними я, не двинувшись с места.
Дядя Яков и отец не двигались с места, хотя я звала их.
— Дядя Яков! Папа!
Студенты университета сгружали книги с телег и грузовиков и бросали их в разведенный посреди площади костер. В окнах оперного театра отражались языки пламени.
— Долой прогнившую культуру! — скандировали студенты.
В огонь полетело еще несколько томов.
— Долой фальшивые идеалы свободы!
Гора охваченных пламенем книг становилась все выше.
— Может быть, тебе стоит повременить с эмиграцией, Самул? — Говорил отцу дядя Яков. — Подожди, когда страсти немного улягутся.
— Папа! Дядя Яков! — снова окликнула я их.
— Боже мой! Что ты здесь делаешь? — спросил дядя Яков, обернувшись.
— Мама беспокоится, — сказала я. — И тетя Наоми тоже. Они просят вас вернуться домой.
— Как ты нас разыскала? — удивился дядя. — Ты же еще совсем ребенок.
— Пойдемте домой, — сказала я.
— Как это Наоми тебя отпустила? — недоумевал дядя Яков. — Ей следовало бы знать, что сейчас не самое подходящее время для вечерних прогулок.
Плюгавый немец в аккуратном костюмчике заковылял к одному из грузовиков, С помощью студентов он водрузился на грузовик и заговорил, возвышаясь над толпой.
— Мы должны положить конец еврейскому засилию в университете, — вещал оратор, сотрясая кулаками ночной воздух.
Студенты смотрели на него во все глаза и аплодировали, оглашая площадь восторженными воплями.
— Еврейские орды должны быть подвергнуты безоговорочному истреблению!
Толпа ответила одобрительным ревом. От костра во все стороны летели искры. Пламя пожирало все новые и новые книги. Их страницы корчились в огне и обращались в пепел. В раскаленном воздухе пахло дымом.
— Папа! — тихо позвала я и потянула отца за рукав.
Дядя Яков взял его под руку с другой стороны, и мы повели его прочь. Когда отец оступился, споткнувшись о валявшуюся на земле книгу, я увидела, что лицо его мокро от слез. Стоящий на грузовике человечек продолжал ораторствовать, простирая руки к ночному небу, а студенты вторили ему восторженным гулом.
— И пусть земля дрогнет у нас под ногами, если мы отступим! — несся нам вслед голос плюгавого оратора.
Я дрожала, стоя под струей холодной воды. Надзирательница швырнула мне мыло и кусок грязной рогожи.
— Отмывайся как следует, ты, грязная еврейка.
Едкий запах щелочи обжег мне ноздри. Рогожа была в коричневых пятнах, но это была не грязь. Царапины саднили от мыла. Я терла себя изо всех сил, пока не покраснела моя кожа. Поскользнувшись, я ударилась локтем и плечом о каменную стену: на этих местах наверняка появятся синяки. Надзирательница ухмыльнулась. Попыхивая сигаретой, она смотрела, как я смываю с себя лагерную грязь.
