– Ковбойская тема – одна из матриц американской культуры, как тема Клондайка. Раз ты прочитала Джека Лондона, то должна понимать. И вот на эту традиционную матрицу накладывается история незаконной любви двух парней, изгоев-гомосексуалистов. Если помнишь, они еще и женаты. Происходит короткое замыкание, вспышка. Так и рождается настоящее искусство. Вспомни «Ромео и Джульетту». На матрицу средневековой вражды двух семейных кланов Шекспир наложил историю любви юных созданий. И получился шедевр, который затем переписывает мировая литература, в том числе и в массовых любовных романах.
– А у нас?
– У нас другие матрицы.
– Ой! – говорит Вика. – Что-то я заболталась! У меня же через час электричка. Пока-пока!
– Какая еще электричка? – удивляюсь я. – Ты ничего не говорила!
– Разве? Ну извини! Мы с Максимом едем к вам на дачу отмечать католическое Рождество. Когда вернусь, не знаю… Но обещаю, Новый год мы встретим вместе.
– Вместе с кем?
– С тобой, Кеша, с тобой.
Даже не знаю, что ей сказать.
– Не волнуйся, – говорит она. – Мы едем не одни. Максим пригласил кучу друзей. Мы с ним все решили. Мы с ним просто друзья. Кстати, из-за кого ты больше переживаешь, из-за него или из-за меня? – И из прихожей кричит противным капризным голоском: – Можно попросить тебя помочь мне надеть шубку!
Закрыв за ней дверь, звоню Максиму.
– Ты где?
– Я не должен перед тобой отчитываться.
– И все-таки?
– Мы с друзьями едем в деревню. Дедушка и бабушка сейчас гостят у нас, дом свободный. Не возражаешь?
Говорит это таким же противным голоском, как Вика из прихожей.
– Макс, прошу тебя! Не как отец… Не прошу, а советую, как мужчина мужчине. Не связывайся с этой особой! Ни один черт не знает, что у нее в голове.
– Ты о ком?
– Ты знаешь.
– Но ты же с ней связался?
– А ты во всем пытаешься мне подражать?
Отбой. Обиделся… Какие они все нежные!
Иду на кухню доедать блинчики с творогом. После скандала в «Пушкине» Вика готовит мне исключительно блинчики с творогом. Словно нарочно напоминает о тех блинчиках с кремом. Издевается? Или наоборот – искупает вину? Знает, что я обожаю блинчики с творогом и со сгущенным молоком. Кстати, в начале записок я забыл сказать, что Иннокентий Иноземцев – господин весьма упитанный, с круглым животиком, небольшой седой бородой и в очках в толстой черной оправе. А по ходу повествования наверняка казалось, что я худой и гладко выбритый, какими обычно бывают желчно-ироничные мужчины. Впрочем, какое это имеет значение?
В гостиной замечаю на журнальном столе Викин ноутбук. Забыла? Или просто оставила? Странно. Вика всегда берет ноутбук с собой. Перед завтраком, пока я принимал душ, Вика что-то писала на нем. Возможно, письмо матери. Бросила писать, как только я вышел из ванной комнаты.
Ноутбук открыт и находится в спящем режиме. Я, разумеется, не буду ничего там смотреть, но надо бы его выключить, чтобы не сел аккумулятор. Если Вика что-то там не дописала, а батарея сядет, текст пропадет. Может, важный текст.
Я отлично понимаю, что уговариваю сам себя, чтобы оправдать неблагородный поступок. Тем не менее подушечкой указательного пальца слегка трогаю одну клавишу. Экран загорается.
Стараюсь не смотреть на текст и думаю, как сохранить его и выйти из системы. Но тотчас понимаю, что делать этого не нужно. Когда Вика вернется и увидит, что я выключил компьютер, это будет автоматически означать, что я прочитал текст. И это будет очень позорно. Так что делать этого нельзя. А экран все горит.
Какой странный логин у адресата письма, которое я, конечно же, читать не буду:
Проклятый экран все горит. Когда он погаснет, клянусь, я не прикоснусь ни к одной из его клавиш. Но пока экран горит, я просто не могу от него оторваться.
Какой странный логин у отправителя письма:
Горит, проклятый!
Ну, значит, судьба.
