– Извини, – говорю я, – но тебя трудно не заметить.
– Что?! Что ты сказал, Иноземцев?! Да если я уйду от тебя насовсем, ты через неделю забудешь, как я выглядела. Ты помнишь, как выглядит твоя жена? Знаешь, как ты смотрел на Максима, когда он был здесь? Как на чужого подростка. Ты вообще никого не видишь в этой жизни, кроме себя самого. Ты – тупой, тупой, тупой дурак!
Поворачивается к стене и плачет.
– Ты подумала, что я голубой? – вдруг понимаю я. – Ты хотела меня проверить? Это… просто смешно!
– Смешно не это, а то, что я в тебя влюбилась, вот что по-настоящему смешно! Мне самой забраться к тебе ночью в постель? А если ты меня прогонишь? Ты когда-нибудь слышал о женской гордости? Короче, я ухожу от тебя, папик!
– С ключами или без?
Вика смотрит на меня с изумлением. Выражение ее лица такое же, как было тогда у Тамары. Бежит в гостиную, быстро возвращается и наотмашь бросает мне в лицо связку ключей.
– Подавись!
Ключей всего три, но один из них тяжелый, от сейфового замка. Он прилично рассекает мне бровь.
– Прости – я не хотела!
Опять бежит в гостиную и прибегает с пузырьком спирта и упаковкой ваты из нашей аптечки.
– Дай посмотрю, что у тебя там.
Через полчаса весь этот дурдом, слава богу, заканчивается. Вика налепила мне на бровь бактерицидный пластырь (аптечку в доме завела она, я бы не додумался) и сидит с виноватым лицом на диване. Лиза устроилась на полу возле ее ног и тоже глядит на меня вопросительно, забавно склонив голову набок.
Женщины, как я вас не люблю!
– Я знаю, зачем ты это сделала, – говорю я, пытаясь свернуть неприятный разговор на шутку. – Ты изуродовала мою внешность, чтобы я стеснялся общаться с другими журналистками. Но ты забыла, что шрамы украшают мужчин.
– Настоящих, – уточняет Вика.
– Кстати, – продолжаю я, – что за интервью ты дала обо мне в желтой прессе? Не помню, чтобы я тебе это разрешал.
– Это не мое интервью, а твое. И я что-то не припомню, чтобы журнал «Esquire» называли желтой прессой. Между прочим, твое лицо поместили на первой странице обложки. Неужели не в курсе?
– Никогда не читаю интервью…
– Но в этом интервью вопросы себе задаешь ты сам, хотя и под женским псевдонимом. Ты забыл, Кеша?
– Ах, да. У тебя этот номер есть?
– Он уже неделю лежит на журнальном столике.
Рассматриваю журнал.
– Вот видишь, – говорю я, – ты была не права. Я не интересуюсь самим собой. Вот даже собственной физиономии на столе не заметил.
– Я и не говорила, что ты интересуешься самим собой. Я говорила, что ты не видишь никого, кроме самого себя. Это разные вещи – видеть и интересоваться. По-моему, ты себя тоже не любишь. Ты вообще кого-нибудь любишь?!
Старая пластинка.
Раскрываю журнал.
– Так, посмотрим… Заголовок: «Память, говори!» Плагиат из Набокова. Автор – Вика Забудько. Не обижайся, но я придумал бы себе более изысканный женский псевдоним. Забудько. Хохляндия какая-то!
– Это девичья фамилия Даши, – тихо говорит Вика. – И если ты скажешь по этому поводу еще хоть слово, я запущу в тебя утюгом.
– Разве у нас в доме есть утюг?
– И еще тесак для рубки мяса.
– Молчу, молчу…
– Что ты там говорил о голубых в литературе? – спрашивает Вика. – Вообще-то это не Пингвиныча, а моя идея. Мне это кажется перспективным. Как ты думаешь, стоит предложить это Игумнову?
– Предложить стоит. Но не стоит это делать через голову Варшавского. Это будет выглядеть так, что ты или ни в грош не ставишь прямого начальника, или хочешь занять его место. Кстати, последний вариант вполне возможен. Я знаю одного босса, который сделал своим заместителем совсем юную девчонку. Он объяснял это тем, что она лучше понимает «запросы молодого поколения». На самом деле просто повелся на нее из-за своих сексуальных комплексов. Я открою тебе секрет: у Игумнова их навалом.
– И ты так спокойно говоришь мне об этом? Не понимаю тебя, Кеша! То ты устраиваешь погром в его кабинете из-за меня, то предлагаешь мне лечь с ним в постель ради новой должности. После всего, что я тебе сейчас сказала? Ты садист?
– Ты не сказала ничего нового, – говорю я. – Я знал это и без твоих откровений. Запиши себе в блокнот крупными буквами: Я НИКОГДА НЕ ЛЯГУ С ТОБОЙ В ПОСТЕЛЬ.
– Почему? Я же вижу, как ты смотришь на меня…
– Потому что это пошло, Вика! Потому что я не хочу наши с тобой отношения превращать в сексуальную пошлость!
– Тогда не все потеряно, – мурлычет Вика с довольным видом. – Будем взрослеть, Кеша! Будем работать над собой! Собственно, взрослеть нужно тебе, а не мне. Мне иногда кажется, что тебе не пятьдесят, а двадцать пять лет.
Вздрагиваю. Сказать? Что сказать? Что она живет с больным на голову мужчиной? Но это значит напроситься на жалость, сострадание. Нет, ни за что!
– Давай вернемся к нашим голубым баранам, – говорю я. – Если тебя и Пингвиныча интересует мое мнение, объясню, почему серия о голубых ковбоях в России не пойдет. Эта тема имеет смысл, когда герои ощущают себя изгоями общества, как в «Горбатой горе». Тогда в этом есть драматизм. Но если вы попытаетесь поставить этот драматизм на поток… И вообще – кто будет читателем этой голубой серии?
– А почему она популярна в Америке?
