И тут неожиданно помощь пришла от старого приятеля Милюкова Александра Петровича, писателя, историка литературы. Достоевский познакомился с ним на вечерах у поэта Плещеева еще зимой 1847/48 года.
Именно благодаря Милюкову Достоевский узнал Анну Сниткину.
А случилось это таким образом. Впрочем, предоставим слово самому Милюкову: «В праздник Покрова Богородицы, то есть 1-го октября (1866) зашел я к Достоевскому, который незадолго приехал из Москвы. Он быстро ходил по комнате с папиросой и, видимо, был чем-то очень встревожен.
– Что вы такой мрачный? – спросил я.
– Будешь мрачен, когда совсем пропадаешь! – отвечал он, не переставая шагать взад и вперед.
– Как! что такое?
– Да знаете вы мой контракт с Стелловским?
– О контракте вы мне говорили, но подробностей не знаю.
– Так вот посмотрите.
Он подошел к письменному столу, вынул из него бумагу и подал мне, а сам опять зашагал по комнате. Я был озадачен. Не говоря уже о незначительности суммы, за которую было запродано издание, в условии заключалась статья, по которой Федор Михайлович обязывался доставить к ноябрю того же года новый, нигде еще не напечатанный роман в объеме не менее десяти печатных листов большого формата, а если не выполнит этого, то Стелловский имеет право перепечатывать все будущие его сочинения без всякого вознаграждения.
– Много у вас написано нового романа? – спросил я.
Достоевский остановился передо мною, резко развел руками и сказал:
– Ни одной строки!
Это меня поразило.
– Понимаете теперь, отчего я пропадаю? – сказал он желчно.
– Но как же быть? ведь надобно что-нибудь делать! – заметил я.
– А что же делать, когда остается один месяц до срока. Летом для “Русского вестника” писал, да написанное должен был переделывать, а теперь уж поздно: в четыре недели десяти больших листов не одолеешь.
Мы замолчали. Я присел к столу, а он заходил опять по комнате.
– Послушайте, – сказал я, – нельзя же вам себя навсегда закабалить; надобно найти какой-нибудь выход из этого положения.
– Какой тут выход! Я никакого не вижу.
– Знаете что, – продолжал я, – вы, кажется, писали мне из Москвы, что у вас есть уже готовый план романа?
– Ну, есть, да ведь я вам говорю, что до сих пор не написано ни строчки.
– А не хотите ли вот что сделать: соберемте теперь же нескольких наших приятелей, вы расскажете нам сюжет романа, мы наметим его отделы, разделим по главам и напишем общими силами. Я уверен, что никто не откажется. Потом вы просмотрите и сгладите неровности или какие при этом выйдут противоречия. В сотрудничестве можно будет успеть к сроку: вы отдадите роман Стелловскому и вырветесь из неволи. Если же вам своего сюжета жаль на такую жертву, придумаем что-нибудь новое.
– Нет, – отвечал он решительно, – я никогда не подпишу своего имени под чужой работой.
– Ну, так возьмите стенографа и сами продиктуйте весь роман: я думаю, в месяц успеете кончить.
Достоевский задумался, прошелся опять по комнате и сказал:
– Это другое дело… Я никогда еще не диктовал своих сочинений, но попробовать можно… Да, другого средства нет, не удастся – так пропал… Спасибо вам. Необходимо это сделать, хоть и не знаю, сумею ли… Но где стенографа взять? Есть у вас знакомый?
– Нет, но найти не трудно.
– Найдите, найдите, только скорее.
– Завтра же похлопочу.
Федор Михайлович был в возбужденном состоянии: он, очевидно, начал надеяться на возможность выйти из своего тяжелого положения, но в то же время не совсем еще был уверен в успехе новой для него работы. На другой день я обратился к одному из моих сослуживцев, Е.Ф. В—ру, с вопросом: нет ли у него знакомого стенографа, и объяснил ему при этом, в чем дело. Он обещал съездить к своему знакомому, П.М. Ольхину, который за несколько месяцев перед тем открыл курсы стенографии, преимущественно для женщин. Я просил сделать это не мешкая – и вот на другой же день к Достоевскому явилась по рекомендации Ольхина, в качестве стенографки, одна из лучших его учениц, Анна Григорьевна Сниткина. После объяснения относительно подробностей работы и условий, с следующего же утра, 4-го октября, началось стенографирование романа “Игрок”. Я изредка заходил к Федору Михайловичу в такие часы, когда не мог помешать работе, и видел, что он мало-помалу становился покойнее и веселее, и надежда на успех дела превращалась у него уже в положительную уверенность. Наконец, роман был окончен и переписан ровно к 30-му октября. Несмотря на возбужденное состояние автора и новый для него способ работы, сочинение вышло замечательным в литературном отношении.
