А через некоторое время Анне Григорьевне, к своему ужасу, пришлось испытать все последствия неуемной страсти к игре. Но она восприняла все с необыкновенным мужеством и решила бороться. Она писала: «Скоро я поняла, что это не простая “слабость воли”, а всепоглощающая человека страсть, нечто стихийное, против чего даже твердый характер бороться не может. С этим надо примириться, смотреть <…> как на болезнь, против которой не имеется средств».
Сколько раз Федор Михайлович клялся ей, что сможет побороть в себе эту страсть, это наваждение. Но снова и снова срывался. И вдруг все изменилось. Он победил себя, победил свою жажду игры.
Он писал ей: «Всю жизнь вспоминать это буду и каждый раз тебя, ангела моего, благословлять. Нет, уж теперь твой, твой нераздельно, весь твой. А до сих пор наполовину этой проклятой фантазии принадлежал».
Победить помогла любовь, которая сквозила в каждом письме:
«И вот я убедился, Аня; что не только люблю тебя, но и влюблен в тебя и что ты единая моя госпожа, и это после 12-ти лет!»
В каждом письме восторг: «Сделай тебя королевой и дай тебе целое королевство, и клянусь тебе, ты управишь им, как никто – столько у тебя ума, здравого смысла, сердца и распорядительности».
После поездки в путешествие за границу Анна Григорьевна написала:
«Да будут благословенны те прекрасные годы, которые мне довелось прожить за границей, почти наедине с этим удивительным по своим высоким душевным качествам человеком!»
Она была помощницей в творчестве, стенографировала романы, а потом, уже после их выхода в свет, с удовольствием перечитывала. Вспоминала впоследствии: «Я всегда брала два-три тома произведений мужа с собою в моих путешествиях и уже читала их не как корректор (как приходилось читать при издании их), следящий за правильностью набора, а как простой читатель. И сколько наслаждения испытывала я при таком неспешном чтении, сколько нового, неожиданного оказывалось для меня в его романах. Чем дальше шла моя жизнь, чем больше пришлось мне испытать радости и печали на моем жизненном пути, тем глубже становились для меня произведения моего незабвенного мужа».
Брак с Анной Григорьевной был счастливым во всех отношениях. Хотя его и омрачали несчастья, связанные с детьми – двое детей из четырех умерли, Софья в младенчестве, Алексей – в трехлетнем возрасте. Но в 1868 году во время зарубежной поездки в Дрездене родилась Люба, в 1871 году – Федор.
Достоевский был удивительным отцом. Вот что вспоминала Анна Григорьевна о том, как он воспринял рождение первой их дочки: «Федор Михайлович оказался нежнейшим отцом: он непременно присутствовал при купании девочки и помогал мне, сам завертывал ее в покойное одеяльце и зашпиливал его английскими булавками, носил и укачивал ее на руках и, бросая свои занятия, спешил к ней, чуть только заслышит ее голосок… Целыми часами просиживал у ее постельки, то напевая ей песенки, то разговаривая с нею, причем, когда ей пошел третий месяц, он был уверен, что Сонечка узнает его, и вот что он писал А.Н. Майкову от 18 мая 1868 года: “Это маленькое трехмесячное создание, такое бедное, такое крошечное, – для меня было уже лицо и характер. Она начинала меня знать, любить и улыбалась, когда я подходил. Когда я своим смешным голосом пел ей песни, она любила их слушать. Она не плакала и не морщилась, когда я ее целовал. Она останавливалась плакать, когда я подходил”.
Но, увы, велика была в ту пору детская смертность. Когда пошел третий месяц жизни Сонечки, ее сразило воспаление легких, которое и увело в могилу.
О своих и его переживаниях Анна Григорьевна писала: «Глубоко потрясенная и опечаленная ее кончиною, я страшно боялась за моего несчастного мужа: отчаяние его было бурное, он рыдал и плакал, как женщина, стоя пред остывшим телом своей любимицы, и покрывал ее бледное личико и ручки горячими поцелуями. Такого бурного отчаяния я никогда более не видала. Обоим нам казалось, что мы не вынесем нашего горя».
В Женеве Федор Михайлович и Анна Григорьевна оставаться не пожелали – не было сил.
