Почему же спустя столько веков образ Томоэ Годзэн остается столь привлекательным, и всякий, кто решится писать о страстях и войне на японских островах, не минует этой истории? И это при том, что, как и говорилось выше, сведения об этой амазонке весьма фрагментарны, а связь между Томоэ и Кисо подтверждается очень лаконичным упоминанием в источнике. Однозначного ответа, на наш взгляд, тут нет, но некие косвенные причины можно попробовать угадать. Образ Ёсинака не так уж и сложен: это отличный воин, храбрый человек, недурной тактик и совершенно бестолковый политик. Можно сказать, что в этой ипостаси Кисо представлял собой скорее отрицательную величину. Прибавим к этому грубость характера и простоту, которая, как известно, бывает хуже воровства. Война Гэмпей, между прочим, была как раз таким мероприятием, где кроме умения рубить головы от лидера требовался навык просчитывать свои планы и чужие интриги на несколько ходов вперед. Кисо Ёсинака совершенно не годился для самостоятельной игры, что и подтвердило завершение его истории. О внешних данных злополучного участника междоусобных побоищ нельзя сказать ничего определенного.
Томоэ, кем бы она ни была – реальной женщиной или неким собирательным образом, гораздо интереснее. Мы можем говорить совершенно точно – супругой Кисо Ёсинака она так и не стала, но это в конце концов не так уж и важно. Можно подумать, что штамп в паспорте является единственным доказательством пылких чувств! Томоэ Годзэн аттестуют как наложницу Кисо. Независимо от нашей воли мы оказываемся пленниками определенных стереотипов, связанных со словом «наложница». Прежде всего в голову приходят мысли о зависимом и изнеженном существе, целиком зависящем от воли повелителя. Кто-кто, а наша героиня совершенно не подходит под это определение, поскольку никаким особым могуществом Ёсинака не обладал, род Накахара Канэто не был как-то зависим от юноши, который-то и выжил только благодаря случайности. Перспективы возглавить клан Минамото можно было считать столь призрачными, что о них не стоило даже и говорить. Храбрость Ёсинака, его доблесть и физическая сила не вызывали ни у кого сомнений, но, как известно, чтобы победить в кровавой междоусобице, этого может и не хватить. Никаких тайных причин связываться с недалеким рубакой госпожа Томоэ не имела. Вернее, в причине не было ничего особо тайного. Страстная влюбленность или просто искренняя привязанность к своему напарнику в боевых забавах – кто теперь может точно сказать, когда само существование Томоэ Годзэн остается под некоторым вопросом. Но именно эта загадочная для потомков связь, сковавшая наших героев, и придает всей истории такое очарование. Госпожа Годзэн была красива. Свидетельства совершенно недвусмысленны. Она шла за своим непутевым командиром в огонь и в воду, что не может не впечатлять. Томоэ прославила себя, как умелая и решительная воительница, которая одна «равна тысяче». Последнее является несомненным преувеличением, простительным для средневекового эпоса. Здесь мы подходим к очень деликатной теме, которую легко испачкать, так сказать, грязными руками. Допуская определенное обобщение, ее можно сформулировать, как «эротическое очарование воительницы».
Мы далеки от того, чтобы проводить прямые аналогии между отечественными сказками и былинами, греческими мифами и японским эпосом, но что-то в этом есть. Добрыня Никитич встречает в поле удалую воительницу-поленицу и довольно упорно бьет ее по голове своей палицей («Добрыня Никитич и Настасья Микулична»). Избиение женщины заканчивается тем, что незадачливый богатырь оказывается в мешке (как вариант, в кармане) и дочь Микулы Сельяниновича ставит перед грозным богатырем дилемму: немедленно сделать предложение и стать мужем или быть убитым на месте. Наверное, позднее Добрыня Никитич, сидя у костра, рассказывал молодым богатырям что-то вроде этого: «Ну что тут было делать? Убили меня, ребята. Как есть убили…»
Искатель молодильной воды и золотых яблок Иван-царевич обошелся и вовсе без формальностей, вроде предложения руки и сердца и заключения брака («Сказка о молодильных яблоках и живой воде»). Поединок с богатыркой Синеглазкой, во время которого воительница повалила царевича и уже готовилась вспороть ему грудную клетку, внезапно закончился «поцелуем в уста сахарные», разбиванием полотняного шатра и прочими радостями, что сулит медовый месяц. Обмен перстнями и обручение произошли несколько позже.
