В тот вечер я был на седьмом небе от счастья, после стольких месяцев выматывающего уныния в моей в жизни наконец-то появился слабый лучик надежды на счастье. Впредь я стал специально вызываться на неблагодарную беготню по кабинетам калоедов лишь бы только лишний раз увидеться с ней, ведь только от Саши исходила та единственная и неповторимая женская мягкость, для которой я тогда был открыт. Однако я всё не решался попросить у неё номер телефона, постоянно терялся в её присутствии, обрываясь на полуслове, и не мог поддержать непринуждённую беседу, досадуя на себя и мелочно возвращаясь к формальностям незнакомых друг с другом людей, вынужденных взаимодействовать по долгу службы. Каждый раз, подходя к заветной двери тёмного дерева с позолоченными ручками, я чувствовал, как моё сердце нещадно колотится, поворачивая рукой холодный, полновесный металл, не знал, что меня ждёт за ней. Хоть я и запомнил обстановку приёмной наизусть, но то, где в данный момент находилась Саша, полностью меняло моё восприятие, я ничего не замечал до тех пор, пока не находил глазами её хлипкое тельце, ставшее воплощением всех моих сокровенных желаний. Обычно она сидела за столом напротив входа рядом с дверью, ведущей в святая святых, подобной которой по городам и весям нашей необъятной Родины наберётся несколько тысяч, а то и более, и смотрела в давно и окончательно устаревший монитор, экран которого я никогда не видел. Я ступал на серую ковровую дорожку с геометрическим рисунком, детали которого также сохранились в моей памяти с поразительной точностью, и каждый раз ненароком кидал взгляд налево через плечо, чтобы увидеть своё отражение в стеклянных дверцах высокого шкафа под цвет двери и всей остальной мебели, за которыми на полках были аккуратно расставлены большие папки с бумагами, подписанные непонятными сакральными цифрами. Моё отражение мне не понравилось ни разу, я всегда выглядел растрёпанным, растерянным и забитым, отчего конфузился ещё больше и улыбался ещё более жалкой улыбкой. Иногда мне везло, и я находил Сашу стоявшей возле шкафа. Направляясь к мягким стульям у окна, занавешенного тюлем, пахнувшем пылью, я имел возможность пройти мимо неё, почувствовать аромат её дезодоранта, ощутить тепло молодого, нескладного тела, украдкой полюбоваться белёсым пушком на её шее и скулах. Чаще всего снаружи плавала беспросветная серость, я садился на стул, приятная мягкость бардового дерматина под измотанным телом дарила ощущение спокойствия и уверенности, на розовой стене напротив всегда висели обновляемые время от времени фотографии с официальных мероприятий, торжеств, конкурсов, спортивных соревнований и прочих чуждых мне событий, не вызывавшие ничего кроме раздражения, но ставшие интересными, даже занимательными только из-за того, что они находились именно здесь. Если изображения менялись, я несказанно радовался, поскольку появлялся повод расспросить о них Сашу и тем самым дать понять, что мне тут всё небезразлично, однако она никогда не выказывала энтузиазма, отвечая спокойно и отстранённо. Когда девушка вставала из-за стола, чтобы принять у меня документы, или проходила мимо, я до неприличия пристально пялился на неё, ловя каждое движение, каждый жест, каждое мановение воздуха, каждую нотку аромата, теплоты, дабы не упустить из вида хотя бы след намёка на взаимность, и ей это, очевидно, нравилось. Она опускала глаза и улыбалась, а я на свою беду никак не мог понять, дело во мне или в задавленном женском тщеславии, нравится ли ей мой взгляд потому, что он мой, или ей нравится, что в неё влюблены, и безразлично, я ли это или кто-то другой. Когда она входила в кабинет своего начальника, я уже не мог без стеснения смотреть ей вслед, иногда Саша оборачивалась, чтобы закрыть за собой дверь, мельком смотрела мне прямо в глаза и игриво улыбалась. В те мгновения я без преувеличения был по-настоящему счастлив. В её отсутствие, я внимательно разглядывал стол, за которым она сидела, пытаясь что-нибудь угадать из личных интересов своей возлюбленной, однако ни разу не увидел ни одной зацепки, даже её телефон был в обыкновенном прозрачном чехле без рисунков, страз и прочего, что бы отражало индивидуальность, вследствие чего я не мог спросить, нравится ли ей хотя бы такой-то цвет, чтобы таким образом начать личный разговор. Один только раз, когда она подавала мне подписанный документ, я решился поинтересоваться не мешает ли ей постоянный блеск столь несуразно торжественной люстры на потолке, на что Саша как всегда сухо ответила, что нет, он ей незаметен. Однако увидев, как сильно я расстроился, прибавила, что сейчас лето, и без того светло, и включает она её, только если сильно задерживается на работе, а такое случается нечасто, а если случается, то ей тогда не до люстры. Я это понял по-своему – её можно подкараулить у здания после шести. Но каким именно из пяти выходов она пользуется, я не знал, к тому же, чтобы успеть сюда вовремя и застать её, мне надо раньше уйти с работы.
LI
