Куда направиться далее, сомнений не возникло, единственным видом культурного отдыха, который я мог себе представить, являлось кино. Добравшись до ближайшего торгового центра с кинотеатром, я с удовлетворением обнаружил, что вышла новая серия фантастического идиотизма с примесью религиозного свинства, который в своё время спровоцировал жестокосердное отношение дочери к Валентине Сергеевны. Я даже вспомнил об их истории, смутно, отдалённо, безразлично, будто о явлениях прошлой жизни, и мои переживания сразу растаяли, как только я принялся бродить по торговому центру в ожидании сеанса. Здесь я чувствовал себя уверенно и спокойно, поскольку оказался среди такой же праздношатающейся шпаны, обделённой и умом, и образованием, и воспитанием, как и я сам. Получив стандартное удовольствие от просмотра стандартного недотворческого скудоумия, я спустился на эскалаторе сквозь сверкающие залы и вышел на тёмную, холодную, промозглую улицу. Мне только и оставалось, что вернуться в съёмную квартиру, чего делать совсем не хотелось. Я медленно пошёл в неопределённом направлении. Минуя дверь ночного клуба, из которой доносилась настойчивая музыка, решил было в неё войти, но тут же осёкся, ведь я был один, если переберу с алкоголем, домой мне добраться никто не поможет, если нечаянно ввяжусь в конфликт, мне просто набьют морду, а в понедельник в министерство придёт уведомление из полиции, что государственный гражданский служащий Поленов Д.Н. найден пьяным на тротуаре или участвовал в пьяной драке. Хоть и шансы на это были невелики, я испугался, как пугается всякое ограниченное быдло, наивно полагая, что именно его драгоценная персона всем интересна и нужна. Короче говоря, я грустно поплёлся дальше. Идти было недалеко, город небольшой, поэтому, чтобы оттянуть время возвращения, несмотря на сильный холод я присел на лавочку подышать и выветрить остатки алкоголя. В свете тусклых уличных фонарей деревья выглядели серыми скелетами, далее двух метров от тротуара ничего не было видно, разнообразили картину лишь немногие прохожие, спешно миновавшие моё освещённое пятно, уходя далее в холодное пространство. Я сидел, медленно переводя взгляд из одного конца улицы в другой, и, в очередной раз повернув голову, внезапно увидел перед собой маленькую девочку 5-6 лет, которая протягивала мне красный кленовый лист. Где она его откопала в том серо-буром крошеве давно опавшей листвы, которую ветром прибило к бордюру или раскидало по мёртвым газонам, и почему захотела мне подарить, непонятно. Я улыбнулся, взял лист и поблагодарил, а её уже звали к себе родители, выкрикивая то ли «Лера», то ли «Вера», и упрекали в том, что она пристаёт к незнакомым людям. Посидев ещё чуть-чуть, я всё-таки нашёл в себе силы вернуться в квартиру и всю дорогу нёс подарок в руке, которая сильно замёрзла. Войдя в дверь, я машинально положил его на столик с ключами, затем так же машинально переложил на журнальный столик в комнате, переоделся, вместо ужина перехватил на кухне бутерброд с колбасой, запил чаем, вернулся в комнату, сел на диван и уже было погрузился вниманием в телевизор, как вдруг, будто в первый раз заметив лежащий на столике красный лист, по-настоящему расплакался, расплакался от всей души, в голос, навзрыд, с абсолютной безысходностью затерянного в бесконечном бытии слабого, беспомощного, ничтожного существа. Я не отдавал себе отчёта в причине моих слёз, они просто лились не переставая, и даже страх, что внезапно может позвонить кто-нибудь из родителей, чтобы справиться о моих делах, и я вынужден буду объяснять, почему у меня такой голос, ничего не мог поделать со столь искренней грустью тотального одиночества маленькой неудавшейся жизни. Горечь во рту, ком в горле – и всё это под задорные звуки развлекательной телепрограммы. Я будто находился в дешёвом фильме, на который ходят, чтобы безвозвратно убить несколько часов своей единственной жизни, и который забывают сразу после выхода из кинотеатра. В полной мере осознавая смехотворность происходящего, я ничего не мог с собой поделать. Я жалел себя так, как не пожалел бы меня никто, потому что никто не знал всей моей жизни. Взглянув на меня сейчас, кто-нибудь посторонний мог бы подумать, что видит перед собой незаслуженно обиженного хорошего человека, но я не был даже им. Я – ничто, мыслящая пустота, которая на свою беду осознала собственную ничтожность. Будь я в состоянии разрушить весь мир, я бы с лёгким сердцем это сделал, и чтобы уничтожить себя, и из зависти, дабы никто после моей смерти не мог наслаждаться жизнью. И хуже всего в этом то, что и тогда бы ничего существенного я не совершил, человеческая жизнь не бесценна, хватит заниматься самообманом. Даже билет на самолёт стоит вполне определённых денег, и за них никто не гарантирует вам полную безопасность, и никто её не предполагает, проектируя, строя и эксплуатируя летательный аппарат, потому что она обошлась бы слишком дорого, чтобы вы могли её приобрести. А чего же тогда в масштабах бесконечной Вселенной значит конечная ценность? Если что-то потеряется, она произведёт ещё, с неё не убудет.
