Утром воскресенья я проснулся с пустотой внутри, без мыслей, желаний, эмоций. Я затолкал боль глубоко в сердце, впредь она не показывалась на глаза, но её оказалось так много, что кроме неё ничего в него уже не помещалось. Сейчас мне кажется, что в ту ночь я спал в последний раз, и бодрствовал в тот день тоже в последний раз, поскольку отныне бездеятельное забытье во сне сменялось деятельным забытьем наяву. Иногда ночами мне что-то снилось, но и днём точно так же без связи, не порождая никаких откликов в душе, перед глазами проходили разрозненные картины, которые сложно было отличить от порождений фантазии, и забывались они столь же неизменно, как и сновидения. Я превратился в идеального работника, не отличающего собственной жизни от должностных обязанностей, ибо и то, и другое ему безразлично. Иногда я даже забывал про еду, засиживаясь на работе до 10-11 часов ночи, а, приходя в съёмную квартиру, вдруг ощущал острое чувство голода, перехватывал чего-нибудь из холодильника и безо всякого сожаления о бессмысленно прожитом дне шёл спать. Работы было много, коллеги говорили, что здесь не всегда так, лишь в конце и начале года, но мне было всё равно, в физиологическом смысле всё равно. Год закончился, я поехал домой и все 10 дней провёл в кресле или на диване, изредка прерываясь на застолья, но внутри меня ничего не изменилось, я чувствовал себя ровно так же, как весь предыдущий месяц, более того, ничего не изменилось даже тогда, когда пришлось возвращаться обратно, я даже удивлялся кислым мордам коллег в первый рабочий день года. Моего спокойствия стали побаиваться, но недолго, пока сами не вошли в рабочую колею.
Если у этих строк найдётся читатель, он обязательно задастся банальным вопросом: «Чего он мается? Нашёл бы себе бабу и жил, как все». Так вот «бабу» мне искал каждый, кому не лень: мать, отец, сестра, дяди, тётки и прочие родственники, даже те, которых я видел два-три раза в жизни. Но каждый раз что-то не складывалось. На прошедших новогодних праздниках под тем или иным предлогом меня познакомили с несколькими девицами, и по их внешности я понял, что родственники очень невысокого мнения обо мне как о женихе. Однако суть даже не в этом. С каждой из них мы мило пообщались, но внутри ровным счётом ничего не шевельнулось. Хуже того, в моих воспоминаниях они слились в одну бесформенную массу рук, ног, ушей, носов, глаз и прочих частей тела, из которой даже при желании я не смог бы вычленить кого-нибудь конкретно и назвать по имени. Что явилось тому причиной? Очень просто: они все были одинаковыми, а я считал себя особенным. Тривиальные сельские дуры не находили во мне привычного и ожидаемого, то есть латентного гомосексуалиста, жаждущего всё равно какой дырки в мясе, который на языке тупоумного бабьего суемудрия называется «зрелым мужчиной» или «мужчиной, уверенно стоящим на ногах», в результате чего естественным образом останавливались на мысли о том, что если я захочу, то сам их найду и всё сделаю, таким образом всячески перекладывая вину за неудачу в отношениях на меня, лишь бы не осознавать собственной ущербности. А она была очевидна. Удивительно, как легко рушится миф о том, что русские женщины самые красивые, для человека, который хоть раз побывал заграницей. После поездки в небольшую центральноевропейскую страну я подспудно стал замечать признаки вырождения на лицах окружающих меня женщин, и теперь, когда передо мной прошла вереница потенциальных невест, внезапно, будто гром среди ясного неба, осознал, насколько всё-таки уродливы русские женщины. Не те модели, которые смотрят с обложек журналов, экранов телефонов, планшетов, компьютеров и телевизоров, а обыкновенные, из глубинки, те, которые и создавали этот уныло-казусный миф, не имеющий ничего общего с реальностью.
L
