– Что же, у вас даже парламента нет? – все еще не мог поверить мистер Дюжи.
В Утопии не было парламента, политической борьбы, личных состояний, рыночной конкуренции, не было сумасшедших, слабоумных и уродов, и все потому, что школе и учителям здесь позволили без помех выполнять свою роль. Политика, коммерция, конкуренция – это способы приспособления к жизни в жестоком обществе. В Утопии отказались от них более тысячи лет назад. Взрослые утопийцы не нуждаются в контроле или правительстве, потому что умение контролировать себя привили им еще в детском и юношеском возрасте.
– Наша система образования и есть правительство, – закончил Лев.
Иногда во время этого памятного полудня и вечера мистеру Коттеджу казалось, что он участвует в чрезвычайно интересной, но в остальном вполне обычной беседе о государственном устройстве и истории, беседе, необъяснимым образом превратившейся в яркое событие, как если бы весь диалог происходил у него в уме. Но тут с подавляющей силой вновь заявляла о себе абсолютная реальность случившегося с ним, и диковинная причудливость положения затмевала интеллектуальный интерес. В такие моменты взгляд мистера Коттеджа скользил по лицам окружавших его утопийцев, временами задерживаясь на какой-нибудь изысканной архитектурной детали, опять возвращался к божественной грации их фигур, после чего скептически окидывал собратьев-землян.
Лица всех утопийцев были открыты, серьезны и прекрасны, как ангельские лики на полотнах итальянских мастеров. Одна женщина даже напоминала Дельфийскую сивиллу Микеланджело. Женщины и мужчины сидели вместе в свободных позах, сосредоточенно следя за беседой, но иногда мистер Коттедж ловил на себе внимательный взгляд приветливых глаз или замечал, как какой-нибудь утопиец разглядывает наряд леди Стеллы или монокль мистера Соппли.
Сначала мистеру Коттеджу казалось, что все утопийцы очень молоды, но теперь он начал замечать на некоторых лицах печать деятельной зрелости. Ни одно лицо не имело явных признаков старения, привычных для его мира, хотя Грунта и Льва отличали складки мудрости, залегающие вокруг глаз, углов рта и на лбу.
Эти люди производили на мистера Коттеджа двойственный эффект: полное изумление престранным образом смешивалось с ощущением чего-то знакомого. Как если бы он всегда знал, что такие люди где-то существуют, и это знание безотчетно задавало эталон, по которому он судил о земных делах, но в то же время, оказавшись в их мире, никак не мог в это поверить. Утопийцы выглядели одновременно обычными и чудесными существами в сравнении с ним и его спутниками, которые были одновременно курьезными и прозаическими.
Вместе с горячим желанием подружиться и сблизиться с этими прекрасными любезными людьми, стать для них своим, сплотиться с ними в стремлении к единой цели и взаимной пользе он ощущал благоговейный страх перед ними, заставлявший его сторониться контактов и вздрагивать от их прикосновений. Мистер Коттедж страстно желал, чтобы утопийцы признали его как товарища и спутника, отчего еще больше усиливалось снедавшее его ощущение собственной неотесанности и бесполезности. Ему хотелось пасть перед ними ниц. За окружавшим его ореолом света и очарования притаилось невыносимое предчувствие, что, в конце концов, новый мир его отторгнет.
Мистер Коттедж настолько поддался впечатлениям об утопийцах, настолько глубоко окунулся в приветливое гостеприимство и физическую красоту этого народа, что даже не заметил совершенно иной реакции у некоторых его спутников. Пропасть, отделявшая утопийцев от дикости, карикатурности и жестокости земного бытия, подтолкнула его к некритичному одобрению их институтов и образа жизни.
И только поведение отца Камертонга открыло ему глаза на то, что эти чудесные люди способны вызывать у некоторых крайне неодобрительное и даже откровенно враждебное отношение. В самом начале над круглым воротничком на круглом лице были видны лишь круглые глаза священника, готового уступить инициативу любому, кто этого пожелает, без малейших возражений, пока при виде прекрасного обнаженного тела Прудди у него не вырвалось неуместное для служителя культа восхищенное восклицание. Однако на пути к озеру, во время трапезы и приготовлений к беседе, в нем произошли перемены, и первое почтительное, благодушное удивление сменилось неприятием и враждебностью. Как будто новый мир, казавшийся сначала просто удивительным зрелищем, вдруг приобрел характер непристойного предложения, какое можно только либо принять, либо отринуть. Видимо, привычки блюстителя общественных нравов оказались слишком сильны, и он не мог почувствовать себя в своей тарелке, не начав обличать порок. Кто знает: возможно, его шокировала и расстроила почти полная нагота окружавших его прелестных тел. В любом случае он принялся подозрительно хмыкать, покашливать и что-то бормотать себе под нос, все больше проявляя нетерпение и мешая другим.
