Люди как боги полностью

Нет. В Утопии не отменили семью. Семью умножили, возвеличили, теперь весь мир – одна семья. В давние времена пророк на колесе, к которому отец Камертонг, похоже, проникся уважением, предрекал именно такой выход за узкие рамки архаического домашнего очага. Как-то раз во время проповеди ему сказали, что мать и сородичи зовут его и просят уделить им внимание. Но он не подошел к ним. Пророк повернулся к толпе, внимавшей его словам, и произнес: «Вы и есть мои мать и сородичи!»

Отец Камертонг громко, заставив остальных вздрогнуть, хлопнул ладонью по сиденью и возопил:

– Это уловка! Уловка! Сатана тоже умеет цитировать Писание.

Мистер Коттедж понял, что отец Камертонг больше не владеет собой. Священника страшили собственные действия, но остановиться он уже не мог. Он слишком возбудился, чтобы контролировать свои мысли и громкость голоса, и оттого голос его звенел и грохотал, как у дикаря. Он, как говорится, дал волю своим чувствам, рассчитывая на то, что его ухватки, приобретенные в церкви Святого Варнавы, помогут ему выйти из положения.

– Теперь я понял вашу позицию. Очень хорошо понял. Я догадывался об этом с самого начала, но долго ждал, чтобы полностью убедиться, прежде чем привести свое свидетельство. Бесстыдство ваших нарядов, непристойность манер говорят сами за себя! Юноши и девушки улыбаются, держатся за руки, чуть ли не ласкают друг друга, даже не потупив в дань скромности глаза. Даже не потупив глаза! А чего стоят напитанные ядом слова о любовниках, не ведающих ни брачных уз, ни благословения, ни правил, ни ограничений? Что они означают? К чему призывают? Не думайте, что несмотря на великие соблазны и будучи священнослужителем – человеком девственной чистоты, я ничего не смыслю! Разве мне не открыты тайные побуждения сердец? Разве ко мне не приползают уязвленные грешники, эти разбитые сосуды, со своими жалкими исповедями? Так кому, как не мне, прямо сказать вам, на какой путь вы встали и куда идете? Ваша хваленая свобода есть нечто иное, как распущенность. Ваша так называемая Утопия, как я отчетливо вижу, есть ничто иное, как геенна разнузданного потворства плотским страстям. Разнузданного потворства!

Мистер Дюжи вскинул руку в знак протеста, однако волна красноречия отца Камертонга легко перескочила через это препятствие.

Святой отец стучал ладонью по сиденью перед собой и кричал:

– Я свидетель, и, не колеблясь, скажу всю правду, не побоюсь назвать вещи своими именами. Вы все погрязли в разврате! Вот самое точное слово. Подобно животным. В скотском разврате!

Мистер Дюжи вскочил на ноги. Вскинув обе руки, он попытался заставить лондонского сына Громова[3] сесть на место и воскликнул:

– Нет! Нет! Вы должны остановиться, отец Камертонг. Право, вы должны остановиться. Вы их оскорбляете. Вы не понимаете. Прошу вас: сядьте! Я настаиваю.

– Вернитесь на свое место и успокойтесь, – прозвучал отчетливый голос. – Иначе вас уведут.

Что-то заставило отца Камертонга обернуться на спокойную фигуру возле своего локтя. Он встретился глазами с грациозным юношей, разглядывавшим его, как художник разглядывает новую модель. В позе юноши не ощущалось угрозы, он стоял совершенно спокойно, и все же отец Камертонг разом как-то сник. Громогласная речь проповедника внезапно оборвалась.

Мистер Дюжи попытался тактично уладить конфликт.

– Мистер Серпентин, я взываю к вам и приношу свои извинения. Он не вполне отвечает за себя. Мы сожалеем об этом досадном инциденте. Прошу вас, не уводите его, что бы под этим ни подразумевалось. Я лично ручаюсь за его хорошее поведение. Сядьте же наконец, мистер Камертонг: сколько можно вас уговаривать, или я умываю руки.

Отец Камертонг колебался.

– Мое время еще настанет, – обронил он, на мгновение заглянув стоявшему рядом юноше в глаза, и вернулся на свое место.

– Вы, земляне, оказались непростыми гостями, – спокойно и отчетливо произнес Грунт. – Но это не все. Нам ясно, что разум этого человека отнюдь не чист. Он явно содержит в себе воспаленные и болезненные сексуальные фантазии. Ваш спутник зол, возбужден и склонен к выпадам и оскорблениям, издает ужасные звуки. Завтра его обследуют и решат, что с ним делать.

– Что? – воскликнул отец Камертонг. Его лицо вдруг сделалось серым. – Решат, что со мной делать? Что вы имеете в виду?

– Прошу вас, помалкивайте, – сказал мистер Дюжи. – Прошу вас, больше ни слова. Вы и без того наговорили много лишнего.

Инцидент как будто был улажен, но в сердце мистера Коттеджа засела подозрительная заноза страха. Утопийцы вели себя тактично и любезно, однако на секунду ему показалось, что над группой землян была занесена карающая длань власти. Несмотря на солнце и красоту, гости все-таки были в этом неведомом мире беспомощными чужаками. Лица утопийцев светились добротой, глаза – любопытством и приветливостью, однако эти глаза скорее наблюдали за ними, чем радовались их присутствию, как если бы смотрели с другой стороны непреодолимой бездны различий.