— А коли хотел, — не торопясь начал Афонька, — да узнал, что клятва неверная, стало быть, надо было истинную клятву дать, какая вашим законом положена, а не бегать от государя. Ведь чо получается, рассуди сам. Мы той шерти веру дали, не ведая о ложности клятвы сей и, стало быть, вам верили: мол, люди вы надежные, в дружбе с нами по чести и совести живете.
— То шерть неверная была, а раз так — то силы ей нет никакой, — упрямо и сердито стоял на своем Ишиней.
— Э, нет! Погоди! — Афонька уже в азарт вошел, думать уже забыл про всякий чин и обряд посольский. — Э, погоди, князь! Я уже тебе сказал ране, ответствуй: почто, как сведал, что клятва было ложная, не пришел к русским и новой не дал? Почему, коли хотел от души и всего сердца прямить государю нашему во всем?
Ишиней, досадливо прикусив губы, молчал. Рысьи глаза его бегали из стороны в сторону. Люди его, примолкшие было, как спор посла с князем пошел, опять промеж себя: шу-шу-шу.
Ишиней сердито сопел, утирал лицо полой халата и исподлобья смотрел на Афоньку, потом обернулся и зло глянул на своих людей. Те испуганно смолкли и сели все прямо, ровно идолы деревянные, и вытаращились на князя своего — чего гневаться изволит?
— Я вот слыхивал от стародавних людей, из ваших же, про шерть-то, — вдруг начал Афонька, и все вздрогнули от его голоса. — Сказывают они так: берут собаку, раздирают ее на-полы[51] и кидают в разные стороны, а потом идут промеж и землю, на кою кровь собачья пролилась, в рот мечут. Есть такая шерть у вас?
Ишиней собрался весь в ком един, глядя на Афоньку. Долго глядел на него. Потом повернулся и кивнул одному своему киргизину, мол, ответь. Тот поднялся. Это был тот длиннобородый старик, что приходил за Афонькой.
— Есть у нас такой обычай, русский алып, — сказал он. — Есть. Давний старый обычай. Он имеет большую силу и значит вот что. Собака — самое верное и послушное человеку животное. Она никогда не предаст того, кому служит. Земля. На земле мы все живем и в землю уходим. Давший клятву на собачьей крови, с землей смешанной, клянется быть верным, как собака, все время, пока он ходит по земле.
Сказавши это, старик сел на место.
— Хорошая клятва, — ответил Афонька. — Очень хорошая. Вы, видать, в первой-то не ее давали?
И опять все-замолчали.
— Много ясака берете, — вдруг сердито сказал Ишиней.
— Ну уж и много, — усомнился Афонька. — И иные столь же дают и не жалятся.
— Мне нет дела до иных, — все больше злился Ишиней. — Где я могу столько взять? Мои люди не охотники, соболей нам приносят наши кыштымы.
— Видать, захудалые у тебя данники, — незлобливо сказал Афонька. — Да и добытчики твои, сборщики твои, видать, не очень знатны, коли мало дани с данников добывают. Ты бы так и сказал воеводе: людей-то у меня добрых и добычливых мало. Мужиков-то много, а вот путевых — ловких и умелых — мало. Пожалился бы на свою скудость и немощность, глядишь, и скинули бы тебе ясака сколь-нибудь. Государь-то у нас, слышь, милостив. Я тебе про то давно толкую.
Все это Афонька говорил с печалью в голосе, покачивал участливо головой — ах ты, мол, беда какая. Совсем, дескать, оскудел род Ишинеев.
От этих слов Афонькиных Ишиней и вовсе зашелся. Он не дыша слушал Афоньку, сузив глаза в щелочки и вцепившись ими в казака. Зубы Ишинея оскалились, под скулами набухли желваки. Опять в юрте все замолчали и уставились на князя и на дерзкого русского алыпа. Слышно было только хриплое дыхание Ишинея. А Афонька сидел, ровно бы ничего и не замечал. «Ну теперь совсем пропал. Не стерпит князец такой обиды», — невесело думалось ему.
Но Ишиней не вскочил, не затопал ногами, не закричал, как ожидал Афонька. Брызгая слюной и весь подавшись вперед, он заговорил хриплым злым шепотом.
— Зачем дразнишь меня, русский казак? Худые слова про мой род говоришь и сам им не веришь? Зачем? Мне такие речи обидно слушать. Люди Ишинея никогда в худых не ходили. И данники мои не худы! Щажу тебя, казак, потому что ты человек смелый, а дерзок ты по своему долгу. Ах, казак, казак! Ты хитрый и мудрый посол, и я сделал бы тебя большим начальником. Твой язык и жесток и больно жалит. Ты растревожил мое сердце. Тебя следовало бы убить за то, что ты смеялся надо мной при моих людях. Но мой ум говорит мне иное, нежели мое обиженное сердце. Ишиней все знает и все понимает. Ишиней тоже мудр. Иди, казак, на сегодня хватит речей. А потом мы еще встретимся. — И князь, откинувшись на подушки, махнул рукой на выход из юрты. Пока он говорил, видать, поуспокоился, и гнев его прошел.
— Воля твоя, Ишиней, — как можно спокойнее молвил Афонька и с достоинством поднялся. Оба казака — сидевшие позади Афоньки и только тревожно следившие, как Ишиней сердится, готовые чуть что ухватиться за сабли и драться с киргизами в останний раз, драться не на живот, а на верную смерть, — тоже поднялись.
