— Буду ждать, что порешишь, князь Ишиней. Скажу лишь напослед — государь наш милостив до тех, кто ему не перечит и живет с ним в дружбе. И еще скажу: — сам ведаешь, сколь велика наша сила. Я тебя пужать не хочу, но молвлю одно: кому сеча утеха, а кому слезы и поруха. Худой мир лучше доброй ссоры — такое присловье есть у нас — от стариков с издавних лет идет. А старики, сам молвил, худого не говорят. Прощай и не обессудь за речи мои, — и, поклонившись Ишинею малым же опять поклоном, Афонька вышел из юрты.
Идя от Ишинея, Афонька гадал: так ли речи с князцом он вел. Не посрамил ли чести русской и князца не изобидел ли каким худым словом.
«А ежели чо не так, — осердился Афонька, — то пущай посылают кого умнее. Чо я им, семь пядей во лбу у меня, чо ли?! Я казак, ратник, а не какой умник ученый. Как чуял — так и молвил».
Долго еще ворочался Афонька на кошме, пока сон не застлал ему туманом глаза.
Несколько дней Афонька томился, ожидая, когда его вновь позовут к Ишинею и будет ли от Ишинея ответ? И каков тот ответ будет?
Дни стояли жаркие и душные. Трава в степи горела, киргизы тревожились: скоту есть нечего станет — беда будет.
Афонька бродил с товарищами по знойному и пыльному улусу, пил холодный верблюжий кумыс. От него, если много выпить, кружилось в голове, как после вина. Раза два он порывался идти до князя — неприлично-де мне, послу, так долго ответа дожидаться, но удерживался. Ладно, подожду еще. Дело-то для них не простое, решить — отходить ли от русских насовсем или опять им на верность присягать.
Но вот пришли к Афоньке Ишинеевы люди и сказали, что Ишиней ждет его. Афонька воспрянул духом, пошел, но говорили все вокруг да около. Ишиней ровно бы чего-то ждал, чего-то не договаривал и, не давши никакого ответа, вновь отпустил Афоньку.
Еще три-четыре дня протомился Афонька. Он уже осерчал и, не дождавшись, когда князь призовет его, сам пошел к нему. Киргизы, которые всегда следом за ним ходили, закричали, мол, нельзя так, да и князя нет. Но Афонька махнул на них и решительно зашагал к Ишинеевой юрте.
У юрты ему дорогу преградили киргизские ратные люди и подтвердили, что князя нет. Афонька в досаде ударил шапкой оземь. Потом поднял ее, отряхивая от пыли, и тут раздался конский топот. Стражники у юрты стали кланяться, зло поглядывая на Афоньку. Афонька оглянулся. У юрты стояли несколько вершников и среди них был Ишиней. Лицо у него было усталое, покрыто потом и пылью, одежда тоже в пыли.
Афонька поклонился и сказал:
— Прости, князь, что без зова шел к тебе.
Ишиней легко спрыгнул с коня.
— Приду, когда позовешь, хоть завтра, — продолжал Афонька.
Ишиней положил ему руку на плечо.
— Слушай, алып, ты мой гость. Идем сейчас.
— Так ты же, князь, с дороги.
— Ничего, идем.
Он махнул всем — уходите — и, откинув полог, вошел в юрту. Хлопнул в ладоши, к нему подбежал слуга с тазом и рушником. Ишиней плеснул в лицо, утерся, прошел в глубь юрты и сел на свое место, указав, чтобы Афонька сел рядом.
— Завтра я, князь, думаю домой съезжать, — промолвил Афонька.
Ишиней промолчал, потом, не размыкая сомкнутых век, тихо спросил:
— И решения моего, алып, не дождешься? С чем же ты придешь в Кызыл-Яр-Туру?
— Да что, князь, с тем и приду. Доведу до тайши Кызыл-Яр-Туры, что Ишиней ответа не дает, а время моего посольства иссякло.
— И что из этого станется?
— Всякое может статься. Может и до худого дойти. Наш государь хоть и милостив, но до времени. Он и осерчать может, — осторожно выговаривал Афонька.
Ишиней молчал. Тогда Афонька, склонившись к князю и положив ему руку на колено, молвил:
— Помнишь, как-то я тебе сказал, есть у русских присловье: «Худой мир лучше доброй ссоры».
— Помню, — нехотя ответил Ишиней, — помню, алып. Ведай же — войны я не боюсь. Не страшусь ваших воинов. Мои воины бесстрашны, как и ваши.
— Что ж, то верно. Вы воины храбрые, — ответил Афонька. — Но помни, Ишиней, опричь воинов — ратников и ваших и наших, — есть иные, кому сеча — слезы. Вот, наприклад, свершите вы набег на наши земли — наших пашенных крестьян да ясашных татар с жены и детьми в ясырь угоните, а кого и жизни лишите. Мы ваши улусы погромим — ваших жен и детей в полон емлем. Вот ведь как.
— Ведаю про то и потому войны с вами не хочу и ради наших женщин, детей, пастухов и иных людей. И не из страха перед московским царем великим был верен ему, а из дружбы и за помощь против Алтын-хана. Я, Ишиней, волен в своих решениях, но я еще не знаю, что хотят мои лучшие улусные люди. Я с ними должен держать совет. Поэтому, алып, сейчас я тебе ничего не отвечу. Твое дело: съезжать завтра без моего ответа, что можно счесть будто Ишиней войну затеял, или ждать еще три-четыре дня. Но войны я не хочу, хотя и не боюсь ее.
— Я буду ждать, — твердо ответил Афонька, — у нас пашенные люди в ваши набеги гибнут и ваши пастухи да иные люди работные, не говоря уж о женщинах и детях.
Афонька ушел и стал ждать.
