— И ты будь здрав, отец Аввакум, — ответил Афонька, и перешагнувши через борт дощаника, ступил на скользкие от дождя камни.
Старый отставной десятник Афонька Мосеев, или просто дед Афонька, как его теперь кличут, лежит на своей лавке в горнице. Ночь, но старику не спится.
Он слушает, как стонет, мечется по острогу ветер.
Вот так же, словно ветер, мечется по острогу смута. Бьют набаты. Сбегаются на круг казаки.
Давно идет шатость в остроге. Почитай на третий год повернуло, как отказали казаки в воеводстве Алексею Башковскому, а потом брату его, Мирону.
Оба свирепы, злы и спесивы не в меру были. Невмоготу стало казакам, и они пригрозили им: коль не сойдут с острога — будут бить их смертным боем. Воеводы отсиживались в малом городе, но потом уходили — куда денешься, коли народ против них взбунтовался.
Афонька, когда началась шатость в Красном Яре, жил тогда у среднего сына своего Федьки в Иркутском остроге. Но как узнал о том, что творится в Красноярском, — а вести привезли люди верные, и они, сказывают, подбивали иркутских, и илимских, и других острогов людей выступить заодно с ними, — так и приехал к себе на Красный Яр, в Качинскую землицу и вот теперь он лежит на лавке в своей избе, в которой живет его старший сын, тоже Афонька, десятник той же конной сотни, в которой служил когда-то и сам.
И при нем уже, при старике Афоньке, третьего воеводу согнали с воеводского двора, — Семена Дурново, что лютей и злей прежних был.
Много позлодействовал Семен Дурново над казаками. Сразу же, как на остроге появился, — он повел сыск против заводчиков шатости. И сыск вел с лютостью еще злейшей, нежели Мирон и Алексей Башковские. Воеводские люди хватали казаков, винных и безвинных, волокли в приказную избу. Били их там, мучили, в колодки заколачивали. А Дурново, видя, что покорства ему нет, еще больше лютовал и злобствовал.
От его злодейства помер брат Артемки Смольянинова. От чего помер, мол, неизвестно, дескать, от хвори. Какая хворь! Били Алешку Смольянинова за брата Артемку, который не дался воеводским людям.
И над посадскими и пашенными творил, что хотел. У одного взял девку Варвару в услужение и обесчестил ее. А жениха ее, который пометить грозил, тайно схватил, заковал в колодки и тайно же в Енисейск отправил, отписав, что сей казак самый злой вор и разбойник.
И жаден был до всего не в пример прочим воеводам. Все себе в почесть брал. До смешного дело доходило. Поймал однажды в курье у острова пашенный мужик осетра большого, так воевода велел того осетра ему отдать, а мужика, пришедшего к нему хоть головизну себе вымолить, велел выпороть.
И не счесть, не перечесть и не описать всех лихих дел воеводских, великих и малых.
Змей-Горыныч, поди-ка, ангел божий по сравнению с ним-то, с Семеном Дурново. И быть казакам в тоске и горе от него, да не те теперь казаки стали. Что они, что татары подгородные, которые супротив воевод со служилыми заодно были, силу свою почуяли, поднялись опять на воеводу и отказали ему в воеводстве. И пришлось Семке Дурново подобру-поздорову в Енисейский острог убираться. А уж там на него и на его прислужников верных не одна горькая казацкая челобитная лежала.
Вспоминал дед Афонька, как призывал и его к себе в приказ тот Семен Дурново, сведавши о возвращении Афонькином из Иркутского острога. Все допытывался, не привез ли он прелестных писем, да не ходят ли такие письма по острогу Иркутскому от красноярских служилых. Афонька же ему сказывал лишь то, о чем воевода ведал, а уж насчет прочего, то кукиш с маслом.
Не посчитались допытчики Семеновы ни с немощью деда Афоньки, ни с годами его преклонными, ни с заслугами ратными. И лаяли, и взашей давали, и за бороду дергали. И все корили, что у такого казака старого и сын и внук к шатости примкнули. И что только за это одно мало ему, Афоньке, тюрьмы.
Еле выбрался дед Афонька от воеводы.
Попервости, услышавши про шатость, Афонька хотел было увещевать казаков, чтоб не бунтовали. Но как увидел да сам сведал каков Дурново и его люди, — так и отвернулось от них его сердце. Ведал только, что не супротив государя встали казаки, а лишь супротив мучителей и своевольников.
Ночь. Острог отдыхает после тревожных дней. Дышит свободно с самого апреля, как сбежал Дурново в Енисейский острог. А сейчас уже август.
Мило дело без Семена, что только гавкал сиплым голосом на встречного и поперечного, ровно цепной кобель. И все с матерками.
А Степан Лисовский, письменный голова енисейский, что заместо Дурново в острог воеводой прислан на время, с казаками вел себя бережно и тихо. В дела круга не встревал и судеек выборных, что всеми делами вершили, не задирал. Несите, мол, казаки, справно службу, а там — дело ваше.
Спит острог крепким безмятежным сном.
