— Ты чо, паря? Чего спозаранок в окна колотишься?
— Дурново, пес, возвернулся! Вот чо! Спишь тут, судейка!.. — крикнул Артемка.
— Не могёт того быть! — ахнули Петька и подбежавший к нему Илейка.
— Вот те хрест! — забожился Артемка.
— Да ты чо? Видел ли его сам-то? Где он?
— Видел, видел! В малом городе он уже. Помелся на воеводский двор. Из собора шел со своими падлами. И, слышь вы, печать на ем висит государева. Стало быть, и впрямь опять у нас воеводой!
— Да не могёт того быть! — тоскливо повторил Петр Суриков.
— Ну вот, заладил: не могёт, не могёт, — озлился Смольянинов. — Идем давай живей. Казаков поднимать надобно на круг. Иначе нам житья не будет. Судейка же ты выборной! Вершить-то дела кто должон?
— Идем! — и, ухватив кафтан, шапку, саблю, Петька Суриков выскочил из избы на улицу. За ним — Илья. Все трое кинулись на воеводский двор. По дороге к ним пристали Федька Чанчиков, Данила Старцев и иные многие казаки, уже прознавшие про напасть.
Пока шли, приостановились на острожной площади, ровно собирались с силами. И тут Илейка сказал:
— А может, всем-то не ходить до него, до Семена-то? Может, он по-доброму пришел, а как вот подступимся к нему с задором, — опять олютует на нас?
— Ну и дурень! — только и ответил ему брат.
А Федька Чанчиков ухватил его за ворот сзади и так тряхнул, что у Ильи лязгнули зубы.
— Эх ты, — начал он, но тут над ним раздался странный шум, шедший сверху. Все подняли головы и увидели, как стая острожных воробьев, ласточек и стрижей с великим гамом кружилась над площадью.
— Чего это они всполошились? — спросил Артемка Смольянинов. — Аль на свой круг собираются?
— А кто его знает. Птица, — известное дело: ума нет. Пошли давай скорее.
— Э, нет, погоди. Не так просто, не по дурости они гвалт подняли. Гляди, у них и впрямь на круг схоже.
Стали казаки приглядываться, — и впрямь: не так просто шум подняли воробьи и ласточки. Птица-пустельга, таежная разбойница, извечный враг всех малых птиц, залетела в острог, видать за поживой. Да вот — не вышло. Воробьи и другие птахи союзно кинулись на нее и теперь гоняли ее надо всем острогом. Туда кидалась воровка, сюда металась, бросалась со стороны в сторону, но никак не могла уйти от множества серых пичуг. Они совсем уже прижали пустельгу в плотном кругу, но та все же изловчилась и боком, помятая и пощипанная, теряючи пух и перья, вырвалась из круга и полетела за острожные стены. Вся стая метнулась следом за ней и тоже скрылась за башнями.
На площади стало тихо.
— Ишь, как они ее! — промолвил Федька Чанчиков.
— Уважили, — подхватил Петр Суриков и глянул на брата, Илью.
— Да-а, — протянул тот.
— Вот так и надо, — раздался чей-то голос.
Они обернулись. Старый отставной десятник, дед Афонька, неведомо как и откуда взявшийся, стоял за ними, опираючись на длинный батог. За ним стояли его сын — десятник Афонька, десятник Иван Ваньков и еще несколько казаков.
— Вот так надо — вместе всем, — продолжал дед Афонька. — Вместе и дружно. Глупая птица и та разумеет, а ты, — он обернулся к Илейке Сурикову и сурово воззрился на него. — А ты невесть чего несешь. Слыхал я твои речи. А крест целовал на кругу, чтоб за одно быть со всеми. Да Дурново, что та пустельга: пусти его только, враз всех в когти имать начнет. Вот и нужно на него всем скопом, как эти вот, из-под стрехи. Да и времени тянуть нельзя. Сейчас же вышибать Дурново из малого города. Вот мой совет вам. Уж я знаю. День-два упустите, начнете с ним споры-раздоры весть — все потеряете. Слышь-ка, Чанчиков, Афонька, Ваньков, Суриковы. Слышьте-ка, покеда казаки злы и взъярены, покуда горячи — то и куйте свою победу. Разом сей же час гоните Дурново прочь, пока он во власть не вошел.
— Правильно дед Афонька молвил! — крикнул Федька Чанчиков. — Только так и можно. Идем давай! Чего стали… Ясно, как нам с воеводой чинить нужно. Пошли!
— Верно! Верно! — закричали все и почитай бегом кинулись к малому городу, подстегиваемые ветром, который гнал их через всю площадь, раздувая полы кафтанов и однорядок.
Ветер по-прежнему гудел, как и в ночи, метался, стонал над острогом.
Когда они все, тяжело дыша и отхаркиваясь, вбежали на воеводский двор, Семену Ивановичу Дурново подносили хлеб-соль на большом блюде медном, позолоченом, под белым, шитым петухами рушником. Ну кто блюдо подносил? Вестимо, прихвостни воеводские: атаман Федька Кольцов, зверь не хуже Дурново, да сын боярский Порфишка Дорошкеев, да иные кто из казаков, да приказные крысы — крапивное семя. И протопоп Ипатий тут же был, умильно благословляючи всю орду. От того вида дух захватило у казаков, — ну встретились!
— Эй, Семен Иванович! — закричал Петр Суриков.
