А старому Афоньке не спится. Лежит, ветер слушает. И вдруг слышит — мимо избы их, что окнами в улицу выходит, — шаги. Топ-топ-топ. И голоса глухие, ровно боятся в полную силу говорить. Дивно, дивно! Кто бы то мог быть? Своим-то таиться не к чему. Всегда, коль по ночам ходили дозором или просто так, говорили громко, не скрываючись, а тут…
Он поднялся с лавки, приник ухом к окну… Нет, уже ничо не слыхать. То ли сблазнилось, ли впрямь чо было недоброе… Побудить сына Афоньку?.. Да нет, пущай спит. За день-то умаялся, все караул держат, ежели чо дурное учинится супротив казаков красноярских.
Афонька снова улегся на лавку. И невдомек ему было, что с час назад в ночной теми к острогу по Енисею подошло впотай несколько лодок. Приплывшие в них люди тихо вышли из лодок и осторожно пробрались с берега на крутой угор.
— Я им покажу, — сиплым злобным голосом приговаривал один из них, маленький да толстый. — Тьфу, темь! Ни зги не видать. Ровно тать какой крадешься. И к кому же? К себе же! А все заводчики шатости, все бунтовщики окаянные! Ну уж ладно, как молвится.
— Тихо давай, Семен Иванович. Не ровен час — услышит кто из смутьянов, так…
— И пусть услышат. Я, воевода, и, значит, в свой город войти не смею?!
— Ладно, Семен Иваныч, ладно тебе…
— Вот будет ладно, коли в остроге сызнова будем и всем смутьянам задницы отобьем. А которым и головы поотрываем. Уж я до них доберусь! Только б в малый город пройти да печать на себя вздеть сызнова…
— Вот то-то и оно — в малый город. Уж там видно будет, как и что. А сейчас тихо надо, чтоб, стало быть, не углядели. Казаки, сам знаешь, какие стали.
На эти слова Семен Иванович, тот самый Дурново-воевода, ничего не сказал, только плюнул в сердцах.
Он, Семен Дурново, как только его после сысков, спросов и расспросов в Енисейске вновь воеводой в Красноярск назначили, он, позабывши и с думным дьяком Данилой Полянским попрощаться и отблагодарить за то, что тот ворожил ему, — тотчас же собрал своих людишек и спешным делом отправился в Красноярск. И первая его дума была — поскорее выставить из Красноярска Стеньку Лисовского, письменного енисейского голову, который явно давал бунтовщикам потачку: уж сколь времени прошло, а его с воеводства еще не скинули. Ну, а второе дело, — это уж, вестимо, сквитаться с теми, кто супротив него выступал яростно — Смольяниновы, разные там Суриковы, Ваньковы, Мосеевы. Будет на остроге Красноярском потеха. Отучит он, Семен Дурново, супротив воеводы и иных начальных людей идти.
Дурново и его люди подошли к проезжей башне.
Караульщиков видать не было: иль укрылись где. Иль совсем без караулу острог оставляют. Правители!..
Потоптались у ворот — стучать или нет? Вдруг налетят, услышавши стук, да и…
Дурново со зла плюнул и пнул в воротное полотнище ногой. И сразу за воротами что-то звякнуло и зашеборшило.
«Не спят все же, паскуды», — подумал воевода.
А из-за ворот послышалось:
— Кто там?
— Свои! Отпирай, — ответил один из воеводских людей и ухватился за ворота.
— Наши-то все дома, — ответил караульщик, но ворота все же отпер.
Дурново быстро, укрывшись меж своих людей, вступил в острог. Караульный так и не разобрал, что за люди и откуда в острог вошли. Подумал, что деревенцы по какой нужде с докукой до судеек. Он зевнул: «Леший вас по ночи носит, не могли дня дождаться», — и, навалившись на тяжеленную створину, в которую зло упирался ветер, стал затворять проезжие ворота.
В большом городе — ни души живой. Только собаки на ветер брешут. Дурново и его люди быстро и опасливо прошли мимо казачьих изб. За окном одной из них им почудился шорох, и они прибавили шагу.
Скорехонько, через острожную площадь, проскочили до малого города, за стенами которого отсиживались и Алексей Башковский, и брат его Мирон, и он, Семен Дурново, с верными им людьми. Отсиживались, наставив на буйный город пушки и пищали, ожидаючи, что вот-вот ринутся на приступ взъяренные служилые. Да, было такое дело.
Сейчас на малом городе дозоры не стоят. Знают казаки, что в Енисейском Дурново, а и не ведают, боговы дурни, что он уж вот где — тут, на остроге.
Дурново осклабился в темноте. Ладно, дурни. Сняли осаду с малого города. Молодцы за это. Сейчас вот припожалует к Степану свет Степановичу Лисовскому.
Не любил его Дурново. Черной завистью кипела его душа против Лисовского. Казаки, вишь, его уважают. Приветливый, говорят, да справедливый. Ну и пусть. А ему Лисовского любить не за что. Только потачки дает он смутьянам, так за то ли?
Крадучись, Дурново взошел на высокое крыльцо приказной избы и толкнул дверь.
В сенцах кто-то сонно сопел, но за темью — ни шиша не видно.
— Высеките огня-то, — обратился Семен Иванович к своим.
Высекли огня, запалили лучину.
В сенцах спал мужик, укутавшись с головой в тулуп. Не то сторож, не то кто другой. Леший его разберет.
Семен Иванович, уже чуя себя хозяином, без почтения ткнул мужика кулаком в бок. Тот закряхтел, засопел, — однако так и не поднялся.
— Продери зенки-то, идол! — совсем уже привычно взревел Дурново и еще раз наподдал мужику.
