Я вполне оцепил шутку Дины, закутался в толстый слой пены, блаженно молчал, следил, как Дина развешивала на плечиках выстиранную легкую кофту.
— О чем ты думал в подъезде?
— Там ступеньки… Важно было попасть на них.
Дина покачала головой:
— Ты крепче, чем притворяешься. Ты стоял на ступеньках долго.
— Я забыл… Моим мыслям, ты сама это утверждала, не хватает веса. Вот они и улетают не вовремя. Как их удержать, если им не хватает веса?
— Было бы плохо, — сказала Дина, — если бы ты не пришел.
Это было как светлячок в тумане. Я вздрогнул. Сейчас, наконец, Дина скажет — о с т а н ь с я! Но она бросила мне полотенце и что-то спросила о Саше Розове.
Добрейший человек, талантливейший журналист, мой друг Розов сразу мне стал ненавистен. Он отнимал у нас время. Вместо того чтобы говорить с о м н о й, Дина говорила о Розове! И худого химика Лившица из нашей прежней компании я ненавидел. Он тоже разворовывал время, отпущенное только мне! И еще я ненавидел Иркутск, в который сбежала от меня Дина. И еще я ненавидел себя за то, что в годы Дининого отсутствия сидел в редакции и читал письма. Они приходили каждый день — в белых, голубых, розовых конвертах. Я набрасывался на почту, не глядя, взрезал каждый конверт, гадал — это от Дины! Но от Дины вестей не было… Я просматривал письма, шел в ресторан, просиживал на каких-то вечеринках, царапал репортажи и очерки. А Дина была в Иркутске…
Ни разу не был в этом городе. Не знаю, что это за город. Улицы его темны! Свет фонарей его слаб! Сугробы на его улицах!..
Я молчал и смотрел на Дину. Пусть говорит. Пусть говорит о Розове, о Лившице, о Герке, о ком угодно. Пусть говорит… Я молчал, не воспринимая ее слов, и хотел только одного — уйти.
Никогда мне не было так тяжело, и все-таки — в дневнике я могу в этом признаться — я был счастлив. Окно во времени вдруг раскрылось. Я увидел университетскую рощу, увидел желтые листья, услышал их медленное падение на траву и увидел силуэты, уходящие по аллее… Время текло мучительно медленно, но именно этого я и хотел, потому что знал — каждый шаг, как мой, так и Динин, уводит нас из юности, и все ближе и ближе ведет к с е г о д н я ш н е м у дню, к сегодняшней печали, к этому городу на острове, к этой — как я ясно вдруг осознал — н е в с т р е ч е».
Юрий Васильев. ДНЕВНИК: «…Но на лестнице, уходя, я услышал, как Дина смеется. И мне легче и лучше стало вдруг от того, что в недолгой своей и, наверное, не самой хорошей жизни она, несмотря ни на что, все же больше смеялась, чем плакала».
Ильев не сразу открыл глаза — лежал, вспоминал, думал. Но рано или поздно глаза надо было открыть, и он сделал это. Эля сразу повернулась к нему и знакомым движением поправила рыжие, как осенний бамбук, волосы:
— Я тоже не сплю… Лежу и думаю о камне…
— О камне?
— Подари мне, пожалуйста камень… Чтобы он был в серебре и на серебряной темной цепочке. Например, шпинель. Оранжевый или фиолетовый. Или хризолит. Или гиацинт… И обязательно настоящий!
— А сколько левов стоит такой камень?
— Всех, что у нас есть, хватит, — вполне серьезно заметила Эля. — Мы ведь сюда не за коврами приехали…
Волосы опять рассыпались по щеке, и своей длинной ладонью она отвела их за плечо, туда, где прорвавшийся между портьерой и дверью балкона луч выжег сияющую узкую полосу. Ткань портьеры, удерживающая остальное солнце, пузырилась, как парус, и вся походила на карту Луны — цирки, трещины, горы…
Дотянувшись до халата, Эля весело показала язык и исчезла в ванной. Зазвенела, падая из душа, вода, и Ильев подумал: а ведь я не на Курилах! И не на Сахалине! Мне не надо рыться в груде пыльных шлифов, не надо крутить федоровский столик, не надо рыться в отчетах…
Эля вышла из ванной, и он поразился — какое круглое, неестественно ровного розового цвета у нее лицо. И, как бы угадывая его мысли, Эля быстро, одними, губами, предупредила:
— Не притрагивайся ко мне. Этот крем очень хитрый. Надо, чтобы он впитался весь, целиком и сразу!
— Ладно, — согласился Ильев. Валяться в постели ему уже не хотелось. Это Гусев мог валяться в постели — у него сон в здоровье шел! Натягивая рубашку, Ильев ухмыльнулся. Он давно мечтал о такой тишине, покое, нерусском пейзаже, кофе… На Кунашире мечтал, слоняясь по пустынным пляжам, на Парамушире мечтал, ползая по голым склонам Эбеко, на Итурупе мечтал, всматриваясь в волшебную бирюзу Львиной Пасти… Ему было где помечтать… И о чем — тоже было… Застегнув последнюю пуговицу, Ильев откинул портьеру и вышел на балкон… Далеко, за гармошками белых многоэтажных отелей, виднелось совершенно ровное море.
— Море тут бритое, — заявил Ильев.
